В его словах была своя, извращенная логика. Он брал весь огонь на себя. Чтобы спасти меня? Или чтобы самому сгореть в очищающем пламени сыновнего гнева, искупив хоть часть вины?
— А что будет с тобой? — спросила я тихо.
— Со мной? — он усмехнулся. — Я буду разбираться с последствиями. Возможно, потеряю сына навсегда. Что, впрочем, заслуженно. Возможно, мне придется уехать. Чтобы не напоминать ему о… об этом. В любом случае, это моя расплата. Твоя — закончилась. Уезжай. Сейчас. Пока он не передумал и не вернулся.
Он говорил это, не глядя на меня. Смотрел куда-то в пространство, уже вычеркивая меня из своей жизни, из этого кадра. Я чувствовала, как внутри все опустошается, замерзает. Не было даже боли. Было ощущение хирургической ампутации. Только что было тело, пусть израненное, больное, но живое. А теперь — культя.
Я молча пошла в прихожую, надела куртку, обулась. Он не помогал, не провожал. Стоял в дверном проеме гостиной, наблюдая, как я собираюсь, как чужая, неловкая гостья, которую наконец выпроваживают.
Я взялась за ручку двери, потом обернулась. Последний раз.
— Виктор.
Он встретил мой взгляд. Его глаза были пустыми. В них не было ни ненависти, ни страсти, ни даже усталости. Просто пустота. Как у меня внутри.
— Что?
— Спасибо. За все.
Я не знала, за что говорю спасибо. За разрушение? За боль? За те секунды настоящей, животной жизни среди всей этой лжи? Возможно, за все сразу.
Он кивнул. Один раз. Коротко. И это было прощание.
Я вышла. Дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Я спустилась на лифте, вышла на пустынную ночную набережную. Ветер с реки бил в лицо, заставляя вздрогнуть. Я шла, не зная куда. Не к себе — там было небезопасно. Макс мог приехать туда. Просто шла.
Мои шаги отдавались в тишине. В голове крутилась одна мысль: все кончено. Долг оплачен. Игра закончена. Роман — перевернута последняя страница. Я была свободна. Совершенно, абсолютно, ужасающая свободна. У меня не было больше ни жениха, ни любовника, ни учителя, ни тюремщика. Была только я. Та самая, настоящая, которую он так хотел найти. И теперь эта «настоящая я» была абсолютно одна в холодной ночи, с пустым кошельком, разбитым сердцем и душой, выжженной дотла.
Я остановилась у парапета, глядя на черную, тяжелую воду. Где-то там, в глубине, было дно. И мне вдруг страшно захотелось его достичь. Чтобы наконец перестать падать. Чтобы хоть что-то было твердым и реальным.
Но я не прыгнула. Я просто стояла и смотрела. Потому что он научил меня еще одной вещи — самому последнему уроку. Сила — это не в том, чтобы брать. Сила — в том, чтобы выдержать. Выдержать последствия. Выдержать пустоту. Выдержать саму себя.
Рассвет застал меня там же, на набережной, продрогшую до костей, но живую. Небо на востоке разгоралось грязно-розовым светом. Начинался новый день. Первый день моей свободы. И я не знала, что с ней делать. Но я знала, что теперь мне не на кого надеяться. Только на себя. На ту самую, сильную, страшную, одинокую женщину, которой он помог мне стать.
Я повернулась и пошла прочь от воды. Навстречу утру, в котором не было ни его, ни Макса. Только я. И это было самым страшным, что со мной происходило за все это время.
Глава 20. Дно
Первые несколько дней свободы были похожи на жизнь после клинической смерти. Мир существовал за толстым слоем стекла — я видела его, но не слышала и не чувствовала. Я не вернулась в общагу. Мысль о том, чтобы встретить там Катю, ответить на ее вопросы, увидеть вещи Макса, которые он мог оставить, вызывала панический ужас. Я сняла самый дешевый номер в гостинице для дальнобойщиков на окраине города. Комната пахла сыростью, табачным дымом и отчаянием. Я платила за сутки вперед деньгами, которые копила на «свадебное платье». Ирония была горькой и абсолютной.
Я не включала телефон. Он лежал в сумке, мертвый груз. Я боялась увидеть сотни пропущенных звонков от Макса, от Кати, от неизвестных номеров. Боялась смс — проклятий, мольб, вопросов. Боялась, что там будет пустота. И то, и другое убивало бы по-своему. Лучше ничего. Лучше тишина.
Я почти не спала. Когда закрывала глаза, передо мной вставали картины-воспоминания, острые и яркие, как вспышки магния. Глаза Макса в тот последний звонок — не глаза, а раны. Лицо Виктора в момент, когда он сказал «исчезни» — каменная маска, под которой, я знала, бушевало цунами, но для меня уже не было в этом ни капли тепла. Я металась на жестком матрасе, вставала, пила воду из-под крана, смотрела в потрескавшееся зеркало на свое бледное, осунувшееся отражение. Кто это? Узница, сбежавшая из тюрьмы? Или тюремщик, потерявший смысл жизни без своего заключенного?
Голод пришел на третий день — тупой, физический, настойчивый. Он вытащил меня на улицу. Я купила в ближайшем круглосуточном магазине самую дешевую еду — батон, пачку сыра, йогурт. Девушка за кассой, моя ровесница, с ярко-синими волосами и скучающим взглядом, бросила на меня оценивающий взгляд — потрепанные джинсы, мятый свитер, пустые глаза. Я видела, как она мысленно ставит мне диагноз: «наркоманка» или «сбежавшая из психушки». И, возможно, была недалека от истины. Я была зависима. И я была безумна. Просто моим наркотиком был человек. А психушкой — целая жизнь.
На четвертый день я включила телефон. Он взорвался вибрацией и звуковыми оповещениями. Десятки пропущенных вызовов. От Макса. От Кати. От незнакомых номеров (его друзья? родители?). Голосовые сообщения. Я не слушала. Я открыла смс.
Первые от Макса были полны боли и непонимания: «Алиса, где ты? Позвони, пожалуйста, мы должны поговорить. Я не сержусь, просто не понимаю». Потом тон менялся: «Ты что, вообще не собираешься объясняться? Это же просто трусость!» Потом приходили обвинения: «Я знаю, что ты с ним. Ты всегда была продажной дрянью, просто хорошо маскировалась». И, наконец, последнее, отправленное вчера: «Отец все рассказал. Как ты его соблазняла, шантажировала, вымогала деньги. Я тебя презираю. Если появишься в моем поле зрения, я не отвечаю за себя. И не вздумай кому-то рассказывать свою ложь. Все и так знают правду».
Я прочитала это и медленно опустилась на краешек кровати. Правда. Какая правда? Версия Виктора. Та самая, где я — коварная соблазнительница, а он — жертва моего манипулятивного гения. Он сделал именно то, что обещал: взял