— До кого? — спросила я.
— Сначала до Максима. Он… не отреагировал. Сказал, что ему все равно. Потом — до Виктора Сергеевича.
Сердце, которое, казалось, давно застыло, едва заметно качнулось в груди.
— И?
— И он поручил мне найти тебя. Убедиться, что это правда. И… поговорить.
— Зачем? Чтобы убедиться, что я не болтаю лишнего? Можете передать — я никому ничего не рассказываю. Мне не до того.
— Это не главное, — Игорь потушил сигарету в пепельнице. — Он… озабочен твоим положением.
Я фыркнула — короткий, сухой, безрадостный звук.
— Очень трогательно. Спустя месяцы. После того, как выгнал в ночь.
— Он не выгнал. Он дал тебе шанс уйти, пока не стало хуже. И ты ушла. Как он и предполагал. Но твое нынешнее… местонахождение его… удивило.
«Удивило». Какое мягкое слово для того, что он, наверное, чувствовал. Шок? Отвращение? Или то самое холодное удовлетворение — видишь, к чему привело непослушание?
— Передайте, что я жива. Работаю. Ни в чем не нуждаюсь. И прошу не беспокоить.
— Так я и передал. Он… не принял этого.
Игорь помолчал, как бы подбирая слова.
— У Виктора Сергеевича есть принцип. Он отвечает за тех, кто… оказался в зоне его влияния. Даже если связь прервана. Ты была его… проектом. И проект завершился провалом. Он считает себя ответственным.
— Ответственным за то, что я мою сортиры? Великодушно. Он может снять с себя эту ответственность. Я с ней справляюсь.
— Вижу, — его взгляд скользнул по моей поношенной одежде, по рукам с красной, потрескавшейся кожей. — Но он не может. И поэтому он передает тебе это.
Игорь наклонился к заднему сиденью, взял оттуда простую, но качественную кожаную сумку и поставил ее у меня на колени. Она была тяжелой.
— Что это? — спросила я, даже не пытаясь ее открыть.
— Деньги. Восемьсот тысяч рублей. Наличными.
Воздух перехватило. Сумма была немыслимой. На мои нынешние заработки — годы жизни.
— За что?
— Компенсация. За моральный ущерб. За потраченное время. За… все. На эти деньги ты можешь уехать. В другой город. Снять нормальное жилье. Продолжить учебу, если захочешь. Начать с чистого листа. Без этого… — он жестом обвел пространство за окном, наш убогий вид. — Ты заслуживаешь большего.
Я сидела, глядя на сумку. Внутри, наверное, лежали аккуратные пачки. Его деньги. Плата. Окончательный расчет. Чтобы вычеркнуть меня не только из жизни, но и из совести. Чтобы чувствовать, что долг выплачен до конца. Что он больше ничего не должен этой девушке из закусочной.
И вдруг меня накрыло. Не гнев. Не обида. А дикая, истерическая ярость. Та самая, которую я давно в себе задавила. Она поднялась из самого нутра, горячая, как лава, и сожгла весь внутренний лед.
— Он что, думает, что может ВСЕ купить? — мой голос сорвался, зазвучал хрипло и громко в тесном салоне. — Сначала купить мой страх! Потом — мое тело! Теперь — мое молчание и мое исчезновение? Он ВСЕГДА прав? Он ВСЕГДА решает, что для меня лучше? Выбросить, как мусор, а потом, когда мусор оказывается на виду, — подмести подальше и присыпать деньгами?!
Игорь не моргнул глазом. Он был профессионалом.
— Он пытается исправить ситуацию.
— ЭТУ СИТУАЦИЮ НЕЛЬЗЯ ИСПРАВИТЬ ДЕНЬГАМИ! — я кричала, и слезы, которых не было так долго, хлынули потоком, жгучими, бессильными. — Он сломал меня! Он взял все, что у меня было, и растоптал! А теперь дает денег на новый конструктор? Я НЕ ВЕЩЬ! Я не его проект, который можно закрыть с убытком или с прибылью! Я ЧЕЛОВЕК! Или то, что от меня осталось!
Я схватила сумку, отчаянным движением швырнула ее через салон назад. Она ударилась о стекло и упала на пол. Пачка, видимо, выпала, и несколько купюр рассыпались.
— Заберите это. И передайте ему. Передайте, что его долг он может вставить себе в жопу. Что я буду мыть полы в этой дыре, буду жить в этой конуре, буду гнить здесь заживо, но НИКОГДА не возьму от него ни копейки! Понятно?! Никогда!
Я задыхалась, всхлипывая, трясясь всем телом. Все плотины, все укрепления, которые я так тщательно строила, рухнули в одно мгновение. Я была снова той испуганной, униженной девчонкой, которой некуда деться.
Игорь смотрел на меня все тем же невозмутимым взглядом. Потом тихо вздохнул.
— Я так и передам.
— И чтобы он… чтобы он больше не присылал никого. Чтобы забыл. Чтобы вычеркнул. Чтобы… — голос снова сорвался на рыдание. — Чтобы оставил меня в покое. Навсегда.
Он кивнул.
— Я передам. Но есть еще одна вещь. От себя.
Я вытерла лицо рукавом, смотря на него с ненавистью и отчаянием.
— Ты сильная. Сильнее, чем он думает. И сильнее, чем ты сама думаешь. Но гордость — плохой советчик на дне. Она не греет и не кормит. — Он наклонился, собрал разлетевшиеся купюры, аккуратно сложил их обратно в сумку. — Подумай. Не сейчас. Когда остынешь. Здесь есть моя визитка. Если передумаешь — позвони. Деньги будут лежать там же. Месяц. Потом он, скорее всего, забудет. И такой шанс больше не повторится.
Он положил на приборную панель простую белую карточку с номером. Потом завел машину.
— Отвезу тебя обратно.
Мы ехали обратно в полном молчании. Я смотрела в окно, и слезы теперь текли тихо, сами собой, вымывая из меня остатки злости, оставляя только пустоту и безнадежную усталость. Он был прав. Я была идиоткой. Я только что вышвырнула целое состояние, которое могло изменить все. Из гордости. Из желания хоть в чем-то его, Виктора, победить. Но какая это победа? Продолжать мыть полы? Это было поражение. Самое жалкое и окончательное.
Он остановил машину у моего дома.
— Прощай, Алиса.
Я вышла, не прощаясь. Дверь закрылась, и машина медленно тронулась, растворившись в серых сумерках.
Я поднялась в свою комнату, заперлась, села на кровать. Истерика прошла. Осталась только сосущая пустота под ложечкой и странное, щемящее чувство… чего? Ностальгии? По тому адскому, но яркому миру, где меня хотя бы замечали? Где я была чьим-то «проектом», чьей-то «ошибкой», чьей-то «страстью»? Здесь же я была никем. Призраком.
Я посмотрела на свои красные, потрескавшиеся руки. Я думала о пачках денег в той сумке. О другой жизни, которая была так близко. Достаточно было протянуть руку. Но протянуть руку — значило признать его правоту. Признать, что он все рассчитал правильно. Что я — всего лишь бедная девушка, которую можно купить, сломать, а потом откупиться. Что все его уроки, вся эта боль,