Нет. Я не возьму эти деньги. Даже если мне придется сгнить здесь. Это будет моя, крошечная и никчемная, но победа. Последнее, что у меня осталось. Мое право сказать «нет».
Я легла на кровать, уставившись в потолок. В голове звучали его слова, слова Игоря: «Он отвечает за тех, кто оказался в зоне его влияния». Значит, я все еще в этой зоне. Даже здесь, на дне. Он не отпустил. Он просто наблюдал издалека. А теперь решил вмешаться. Почему? Совесть? Чувство собственности? Или что-то еще?
Я не знала. И, возможно, никогда не узнаю. Но одно я знала точно: наша история не закончилась в ту ночь, когда он сказал «исчезни». Она просто перешла в новую фазу. Фазу молчаливого наблюдения и этих… подачек, от которых я с рычанием отворачивалась.
За окном стемнело окончательно. В комнате стало холодно. Я натянула на себя старое, тонкое одеяло. Завтра снова смена. Снова гора грязной посуды, хамоватые клиенты, запах хлорки. Моя реальность. Моя свобода. Мое наказание.
Я зажмурилась, пытаясь загнать обратно предательские мысли о тепле, сытости и безопасности, которые символизировала та кожаная сумка. Я должна была быть сильной. Он научил меня этому. И теперь я использовала эту силу против него. Чтобы отказаться от его милости. Чтобы продолжать страдать. В этом был извращенный смысл.
Я уснула под утро, так и не найдя покоя. А на приборной панели той темной машины, уносящейся в ночь, лежала белая карточка, как приглашение в другую жизнь. И я знала, что никогда по нему не позвоню. Потому что иногда достоинство — это все, что у тебя остается. И терять его страшнее, чем умирать с голоду в холодной комнате. Он сделал меня достаточно сильной, чтобы понять и это.
Глава 22. Точка отсчета
Отказ от денег Виктора стал последним, самым твердым камнем в фундаменте моего нового существования. Теперь я знала точно — назад пути нет. Ни к нему, ни к той иллюзии благополучия, которую он предлагал в качестве отступных. Этот отказ дал мне странную, горькую уверенность. Я не просто пассивная жертва обстоятельств. Я — автор своей катастрофы. И я выбрала остаться в ней, с честью, если это слово вообще применимо к помойке, в которой я обитала.
Жизнь впала в еще более глубокое, однообразное русло. Работа — сон — снова работа. Физическая усталость стала настолько тотальной, что не оставалось сил даже на мрачные мысли. Я превратилась в автомат: вижу грязную тарелку — мою, вижу пол — мою, слышу хамский окрик — отворачиваюсь. Мои чувства притупились, словно кожа на руках, вечно покрасневшая от химии и воды.
Тетя Люда наблюдала за моим превращением в тень с молчаливым беспокойством. Она стала подкладывать мне еду — не остатки с кухни, а специально разогретый суп или котлету. «Не надейся, за это с зарплаты вычту», — бурчала она, но не вычитала. Я принимала эту милость, не глядя, почти не благодаря. Благодарность — это тоже чувство, а у меня их не оставалось.
Единственным проблеском чего-то живого в этом мраке была Настя, новая посудомойщица, которую взяли на пару смен в неделю. Ей было лет восемнадцать, она сбежала в город от пьющей семьи из какой-то глухой деревни. Она болтала без умолку, как щегол, выспрашивала про жизнь, строилa наивные планы выучиться на парикмахера. Ее энергия и наивная вера в светлое будущее раздражали меня до зубного скрежета. Она была живым укором тому, какой я была, и тем, во что превратилась.
— Алиска, а ты чего такая тихая? — допытывалась она однажды, когда мы вдвоем разгребали вечерний завал. — Ты же красивая, умная на вид. Чего тут, в этой яме, торчишь?
— Некуда идти, — отрезала я, отскабливая пригоревший жир со сковороды.
— Бред. Вся жизнь впереди! Вот я скоплю немного — и айда на курсы. А там, глядишь, и свой салон… Ты со мной хочешь? Вдвоем веселее!
Я посмотрела на ее сияющее, несмотря на усталость, лицо. В ее глазах горели огоньки надежды. Такие же, наверное, горели когда-то и у меня. Я хотела сказать ей что-то циничное, горькое, чтобы погасить этот глупый свет. Чтобы предупредить. Но слова не шли. Я просто покачала головой.
— Нет, Насть. Мне тут… нормально.
Она не понимала. Не могла понять. Она еще верила, что мир справедлив и старание вознаграждается. Я уже знала, что мир — это арена, где сильные пожирают слабых, а затем, если захотят, могут кинуть им подачку, чтобы не мучила совесть. Мой учитель научил меня этому слишком хорошо.
Но Вселенная, казалось, решила, что мои уроки не завершены. Что мне нужен выпускной экзамен.
Это случилось в один из моих редких выходных. Я решила, наконец, потратить крохи скопленных денег на что-то необходимое — на теплые сапоги. Старые кеды уже разваливались на мокром осеннем асфальте. Я поехала на окраинный рынок, где все было дешевле. Бродила между рядами, разглядывая уродливую, но практичную обувь, и вдруг замерла.
В трех метрах от меня, у лотка с дешевым трикотажем, стояла она. Мама Макса. Та самая женщина, которая ушла от Виктора к «более успешному мужчине», когда сыну было десять. Я видела ее пару раз на старых фотографиях у Макса. Она почти не изменилась — подтянутая, ухоженная, в дорогом, но скромном пальто, с сумкой известного бренда. Она что-то приценивалась к кофте, и выражение легкого презрения на ее лице говорило, что она здесь — случайно, по прихоти, чтобы «окунуться в народ».
Меня обдало ледяным потом. Я инстинктивно отпрянула за груду ящиков, сердце заколотилось, сжимаясь в комок паники. Что ей здесь нужно? Она жила, по слухам, в Европе. Могла ли она знать обо мне? Макс вряд ли стал бы рассказывать матери унизительную историю с невестой. Виктор? Невозможно. Но все равно…
Я наблюдала за ней, прячась, как вор. Она купила кофту, помахала рукой продавщице тем же небрежным жестом, каким, наверное, раздавала чаевые, и пошла дальше по ряду. И тут ее взгляд скользнул по толпе и… зацепился за меня.
Наше с ней знакомство было мимолетным, но женщины — тем более женщины, видевшие в тебе угрозу или будущую невестку, — запоминают лица. Ее брови поползли вверх. В глазах мелькнуло сначала недоумение, потом — стремительное, безошибочное узнавание. И наконец — леденящее, бездонное презрение. То самое, которое я видела в глазах ее бывшего мужа, но облагороженное светской выучкой и потому