Она не отвернулась. Не сделала вид, что не заметила. Она медленно, как королева, инспектирующая трущобы, пошла прямо ко мне. Я стояла, парализованная, не в силах двинуться. Бежать? Куда? И зачем? Она уже все поняла. Все.
— Боже мой, — сказала она, остановившись в шаге. Ее голос был тихим, мелодичным, и каждое слово било, как хлыст. — Алиса, ведь так? Я не ошибаюсь?
Я молчала, сжимая в руках пластиковый пакет с единственной парой носков, которую успела купить.
— Удивительно, — продолжала она, окидывая меня медленным, изучающим взглядом с головы до ног. Ее взгляд задержался на моих поношенных кедах, на дешевой куртке из секонд-хенда, на моих руках, грубых и красных. — Максим рассказывал, что вы… разошлись. Но я даже представить не могла, что до такой степени. Что случилось, милая? Виктор перестал платить?
Ее тон был сладким, ядовитым. Она знала. Не все, но ключевое. Она знала про Виктора. От кого? От Макса, вырвавшего правду в скандале? Или у нее были свои каналы в мире, где вращался ее бывший муж?
— У меня нет к вам вопросов, — выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло, чужим.
— А у меня к вам есть, — она улыбнулась. Холодной, беззубой улыбкой змеи. — Вы знаете, я всегда была против этой затеи моего сына. Слишком разные миры. Слишком… простая. Но даже я не думала, что вы опуститесь так низко. Хотя, учитывая, с кем вы связались… — она сделала паузу, давая словам впитаться. — Виктор всегда имел вкус к… уличному. К грязному. Видимо, он и вас к этому приучил. Жаль Максима. Ему пришлось пережить такое разочарование. Но, с другой стороны, лучше раньше, чем позже.
Каждое ее слово было отточенным лезвием. Она не просто оскорбляла. Она констатировала факт, с позиции своего безупречного, купленного благополучия. Я была для нее грязным пятном на биографии ее сына, и она с удовольствием стирала это пятно, наблюдая, как я корчусь.
— Вы закончили? — спросила я, и внутри что-то дрогнуло. Не страх. Знакомый, забытый уже гнев.
— Практически. Просто хотела сказать… Не пытайтесь выходить на связь с Максимом. И уж тем более — с Виктором. Вы свое получили, судя по всему. Теперь исчезните. Окончательно. Для всех нас вы… — она поискала слово, — нежелательный анахронизм. Призрак, который стыдно вспоминать.
Она кивнула мне с той же ледяной вежливостью, повернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе, как будто только что отряхнула с пальцев пыль.
Я стояла, и по телу разливалась странная, покалывающая волна. Не унижения. Не боли. Это была ярость. Чистая, концентрированная, животная ярость. Та самая, которую я когда-то чувствовала к Виктору, но теперь она была направлена на всех. На эту женщину, с ее самодовольным презрением. На Макса, который позволил этой истории стать достоянием его матери. На Виктора, чье влияние, чье проклятие висело на мне, даже когда он пытался откупиться. На весь этот гребанный мир, который считал, что имеет право судить меня, топтать, а потом требовать, чтобы я тихо сгнила в углу.
Я не купила сапоги. Я вышла с рынка и пошла, куда глядели глаза. Шла быстро, почти бежала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ярость кипела во мне, требуя выхода. Я хотела крушить, ломать, кричать. Но вокруг были только серые дома и равнодушные прохожие.
Я дошла до своего района, до своего дома, но не зашла внутрь. Я свернула в узкий, грязный переулок между гаражами, нашла кусок битого кирпича и изо всей силы швырнула его в ржавый бак для мусора. Грохот оглушительно прокатился по переулку. Я схватила еще один осколок и снова швырнула. И еще. Пока руки не онемели, а дыхание не стало рваться из груди хриплыми, бессильными рыданиями.
Ярость выгорела, оставив после себя пепел и ту же пустоту. Но что-то изменилось. Какая-то внутренняя пружина, сжатая до предела, наконец выпрямилась. Меня оскорбили. Унизили до самого основания. И я просто стояла и слушала. Как послушная, затравленная собака.
Слова Виктора внезапно всплыли в памяти, кристально четкие: «Ты позволила ему так с тобой разговаривать?» Он говорил тогда про Макса. Но это касалось всего. Я позволила. Позволила жизни загнать себя в угол. Позволила этому миру решать, чего я стою.
Я подняла голову, глядя на грязное небо над заборами. Дождь вот-вот должен был начаться. Первые тяжелые капли упали мне на лицо, смешиваясь со слезами злости.
«Хватит».
Слово прозвучало у меня в голове не как крик, а как тихий, неоспоримый приказ. Отдала ли его я сама себе? Или это был последний, запоздалый урок от него? Неважно.
Хватит выживать. Пора жить. Не так, как они хотят. Не так, как получается. А так, как решу я.
Я вытерла лицо рукавом и пошла обратно к своему дому. Но теперь мои шаги были другими. Тверже. Целенаправленными. Не бежать. Идти.
Я не могла оставаться в этой закусочной. Это было не просто дно. Это была могила, где меня пытались закопать заживо. Тетя Люда была добра, но ее доброта была частью этой могилы — она помогала мне удобнее устроиться в гробу.
Вернувшись в комнату, я достала из-под матраса свою старую тетрадь и паспорт. Я села на кровать и начала писать. Не дневник. План.
1. Уволиться с работы. (Завтра же).
2. Продать все, что можно продать. (Ноутбук, который чудом остался у меня, пара более-менее приличных вещей).
3. Найти комнату в другом районе. Подальше от центра, но в более человеческом доме.
4. Найти другую работу. Не посудомойкой. Что-то, где нужна голова, а не только руки. Даже если это будет конторская крыса за копейки, сортировка бумаг. Все лучше, чем эта вонючая яма.
5. Восстановить сим-карту. Не для того, чтобы звонить им. Чтобы иметь номер для работы.
6. Записаться на какие-нибудь вечерние курсы. На компьютеры. На бухгалтера. На что угодно, что даст корочку и шанс.
Пункты были наивными, почти детскими. У меня не было денег, связей, поддержки. Но теперь у меня была ярость. И воля. Та самая стальная воля, которую он когда-то пытался во мне выковать. Теперь я направлю ее не на то, чтобы ему угождать или ему противостоять. А на то, чтобы спасти себя.
На следующий день я подошла к тете Люде перед началом смены.
— Я ухожу, — сказала я просто.
Она посмотрела на меня усталыми глазами, кивнула, будто ждала этого.
— Нашла что получше?
— Надеюсь.
— Ну что ж… Удачи, девка. Ты молодец, что держалась. Не все бы смогли. — Она полезла в свой потертый кошелек, отсчитала несколько купюр сверх зарплаты. — На