Напрямик от места, где я выходил на трассу, до Лысой горы набиралось не больше трёх километров – не так уж и далеко. Дотащили парни меня на носилках из дублёнки буквально до того места, откуда я выезжал. Там краснели крестами две скорых, не знаю уж, зачем так много.
В одну из этих скорых меня закладывают. А я более-менее в себе, всё понимаю, просто замёрз и не выспался. Скорая меня везёт, врачи в пути прощупывают, что у меня с руками, ногами, пальцами.
Привезли в больницу, тыкали меня иголками, проверяли чувствительность. Прикол – всё на месте, ничего не отваливается, только подушечки на пальцах рук и ног и пятки отморозил. Их мне потом мазали каким-то рыжим раствором. Две недели я лежал в этой больничке, отогревался.
Про относительность всего в этом мире: когда меня только привезли в больницу, я такой: «Родители сейчас придут, убьют меня за эти проделки». Появляются родители, и я наблюдаю нечто невероятное: принесли мне торт, печенье, игрушку какую-то. Обнимают меня… А я думаю: что вообще происходит?
Ещё тогда можно было сделать вывод: если ты делаешь что-то не то, но преодолеваешь определённый незримый порог, то реакция окружающего мира на твои действия может оказаться неожиданной!
А если не усложнять, то родители просто были очень рады меня видеть живым и в целом здоровым, а остальное было не так уж и важно!
* * *
После этого два года отец не пускал меня кататься на лыжах. И вообще в лес зимой.
Но потом сдался. На Урале это просто невозможно: вся зима у детей в лесу проходит – на лыжах, коньках рядом на стадионе, санках и всём таком. Так что скоро я катался как все, доезжал и до этой Лысой горы, и дальше. А город, огни которого я видел тогда ночью с горы, оказался Берёзовским.
Забавное последствие: до этого случая я учился на четвёрки, а после поднялся до пятёрок, вплоть до золотой медали, а там и до красного диплома в универе.
Я всё пытался понять, что было первичным: то, что я что-то подморозил и оттого стал лучше соображать, или сработал человеческий фактор, когда учителя после таких событий стали чуть лучше ко мне относиться или, возможно, больше уделять мне внимания?
В итоге, нужно признать, это было сильное впечатление для ребёнка, и я до сих пор помню множество мелких деталей того дня и той ночи.
И сделаю оптимистичный вывод: даже в минус шестнадцать маленький уральский человек может проспать всю ночь на снегу и потом продолжить жить как ни в чём не бывало!
Глава 61
Время шло, следуя назначению, известному ему одному. Шло медленно, но верно.
И пусть я подзадержался на орбите гигантской чёрной дыры, в зоне искривления пространства и времени, где оно течёт в разы медленнее, фундаментальные законы природы действовали и здесь.
Дни сменялись ночью, люди в камере понемногу обновлялись, а за пределами нашего бетонного, надёжно защищённого колючей проволокой космического корабля шёл нормальный, не искажённый странной гравитацией отсчёт: конец сентября, бархатный сезон, вечерние шашлыки и фрукты, люди наслаждаются морем и крымской погодой.
У меня не получалось им завидовать: нас разделяли световые годы и раздавливающие пространство звёздные массы; эти люди обитали даже не в другой галактике, а в отдельной, другой, моей исходной вселенной, в которую я всё же должен вернуться.
Космический пафос в симферопольском спецприёмнике – где ты, Кант? Что бы ты сказал, проведя здесь, на соседней койке камеры, недельку-другую?
* * *
Наступила моя четвёртая, последняя неделя.
Народ в камере иногда напоминал себе и другим, что тридцать суток не предел, и если найдут что-то – пойдёшь дальше, но я старался не думать о таком развитии событий. Я сфокусировался на чёткой дате в начале октября, когда истекал максимальный срок моего задержания.
Мой организм наконец приблизился к точке равновесия при неизменно скудном пайке; постоянное внутреннее жжение периодически отступало. В иные часы я чувствовал себя почти нормально, жил с хорошим настроением, просто ничего не хотелось делать, кроме как лежать или сидеть на кровати.
Ещё в эту неделю я заметил, что мои передние зубы, и верхние, и нижние, начали немного шататься. Не критично, но ощутимо. Интересно, это от недостатка витаминов или оттого, что я их уже месяц не чистил? Непонятно. Но хорошо, что я скоро выхожу отсюда. Пора бы!
Кто-то из местных, симферопольских, подсказал мне: как освобожусь, можно сходить в местный Петровско-Павловский собор, попросить там накормить – чтобы прийти в себя перед дальней поездкой. Я запомнил этот совет: возможно, пригодится!
Кроме того, меня проинструктировали и насчёт бумаг: при выходе мне должны дать справку о том, что я просидел тут месяц, проверен, всё в порядке, – чтобы в тот же день снова не забрали. И эта справка чуть ли не откроет мне возможность бесплатно на поезде доехать до дома. В такие чудеса я верил не особо.
Ну и напоследок – пока я тут не брился, потому что нечем, у меня выросла первая в моей жизни борода, небольшая и смешная на ощупь. Не поеду так домой – побреюсь сразу, как выйду!
* * *
Иван вышел раньше меня на два дня.
Напоследок он поделился своими планами: думает съездить в какой-нибудь большой город, «пройтись по профессорам». Интересно, не моими ли рассказами об университетской жизни он вдохновился? Вот уж не уверен, что профессора в наше время жили богато…
Ладно, не буду желать ему удачи с такими планами, но, надеюсь, всё в жизни у него сложится хорошо.
* * *
В последнюю тюремную неделю я чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее, чем в первую или даже вторую. Всё было расставлено по местам и настроено, оставалось только следовать режиму, дожидаться дня освобождения – и выходить.
В эти дни меня посетила одна мысль. Поначалу робкая и неожиданная, затем она обрела уверенность и глубину.
После невероятных автостопных недель с музыкой и друзьями месяц в изоляторе неожиданно показал мне в объёме, из чего состоит человеческая жизнь в самых крайних её проявлениях – от полной свободы, вдохновения и счастья до неволи, беды и тоски.
Без второй части первая осталась бы мне на память наивной солнечной зарисовкой весёлого эпизода юности. Со второй к радостному солнцу добавлялась хмурая тень, и с ней история приобретала