— Я думаю, что она для себя давно решила, что поставит Сашку на ноги. Своими силами. Вот эта возможность ее и грела. И она собирала деньги. И собрала. Чем она плохая мать? Да еще и для неродного сына?
Дима понимал, что друг прав. Алена замечательная мать. Самая лучшая на свете! Он вспомнил, как недавно просматривал видео, где Илья разбил ее любимую чашку.
Мальчик очень испугался. И не тому, что разбил, а что это была «мамина любимая», из которой она пила кофе каждое утро.
Илюша глядел на осколки и рыдал.
— Порезался? — она вскочила с дивана и бросилась к сыну. — Где? Покажи мне!
Она рассматривала его ручки, но он замотал головой и шепеляво произнес:
— Это была твоя любимая шашка…
Она стала целовать каждый пальчик по отдельности. Потом быстро собрала все осколки, взяла сына на руки — тот все еще продолжал реветь — усадила на колени и сказала:
— Это всего лишь чашка. Я куплю себе завтра другую и назначу ее самой любимой. Хочешь, пойдем вместе выберем? Это будет чашка, которую ты мне подаришь, и она станет самой лучшей на свете.
— Шамой-шамой? – размазывая слезы по щекам, спросил Илья.
Алена кивнула и стала покрывать лицо сына поцелуями.
Сын, радостный, крепко обнял маму, что-то прошептал ей на ухо и спрыгнул с ее колен.
— И я тебя тоже очень люблю, — произнесла Алена вслед убегающему сыну.
Дима вспомнил этот недавний эпизод, и в его глазах появились слезы.
Как бы он хотел иметь такую мать. Чтобы хоть раз обняла, приласкала, чтобы прошептала, что любит.
Он вспомнил, как однажды разбил граненый стакан. В этот момент на кухню вошла мать, схватила его за шиворот и кинула на пол возле битого стекла:
— Ты сейчас мне эти осколки языком слижешь, урод несчастный! – она взяла сына за шею и наклонила. Несколько осколков врезались в правую бровь в паре миллиметров от глаза, на пол брызнула кровь. Дима с ужасом зажмурился.
— Ты еще мне тут пол пачкать будешь своей кровью поганой, бракованной? Убирайся отсюда к черту, выродок!
Она с размаху пнула мальчика ногой, он откатился примерно на метр, успел вскочить на ноги и убежать в сарай. Дима помнил, как он сидел на холодной табуретке, под которой вечно отламывалась одна ножка, и ждал реакции отца, которому непременно доложат, и он обязательно придет воспитывать свое отродье. Он поддерживал грязную тряпку над бровью, чтобы остановить кровь. Вдруг в сарай, открыв костылем дверь, ворвался отец. Первый удар пришелся мальчику по ногам. Дима понимал, что надо убегать, что только так он спасется, но боль была невыносимой.
— А-а-а-а—а-а, — услышал он крик у двери.
Отец оглянулся и увидел в проеме Давида с лопатой в руках:
— Еще раз ударите его, я вас убью, поняли? Убирайтесь отсюда.
— Ах ты молокосос! Да я тебя! — отец неуклюже повернулся на протезе и пошел в сторону Давида.
Мальчонка подхватил лопату и убежал.
Дима понимал, что это был отвлекающий маневр, и что ему надо убираться отсюда, но ноги от боли не слушались его.
Отец обернулся, со злостью посмотрел на сына и решил продолжить «учение». Но голос Давида опять послышался за его спиной:
— Я сейчас скажу родителям, что вы меня избили, и вас посадят в тюрьму!
— Вот же гаденыш! — отец опять развернулся на протезе и поковылял в сторону двери. В этот момент Дима смог встать и прыгнуть в сено. Он знал, что отец не может передвигаться на протезе по сеновалу, поэтому затаился и ждал. Родитель зло осмотрелся, кинул в сторону сына еще десяток оскорблений и ушел.
Через минут пять Дима услышал скрип двери и голос друга, который стоял все с той же лопатой и звал его:
— Димон, ты где? Вылезай. Батя уже лег на печь и не придет.
Дима пополз к другу. Тот рассмотрел его побои и побежал домой за чистой тряпкой и медикаментами. Рана еще долго кровила и почему-то не заживала, хотя Давид смазывал ее несколько раз в день и промывал каким-то раствором.
Шрам до сих пор «украшал» бровь и напоминал о разбитом стакане. И о мужской дружбе.
Дима дотронулся до рубца, чуть погладил, но, заметив хмурый взгляд Давида, смутился.
— Я завидую своим детям самой белой завистью, которая только есть на свете. Ты же помнишь этот шрам?
— До сих пор не понимаю, как ты вырос достойным человеком. И не сломался, — буркнул Давид.
— У меня был ты. И Юрчик. И потом, — Дима вздохнул, — с психикой у меня все равно нелады.
— Да все у тебя в порядке. Я вот думаю… — Давид замолчал, подбирая слова, — все, чего мы добились, это только благодаря тебе.
— Прекрати!
— Да, Димон. Да! Я обыкновенный еврейский мальчик. Умный? Возможно, но без тебя я бы сидел где-то в своей однокомнатной квартире в пятиэтажке, может, стал бы главным бухгалтером на каком-то заводе. Но точно не так жил, — он обвел руками их шикарный офис с высокими потолками и дубовой мебелью, — точно не так. Недолюбленные дети — очень сильные личности, и они, как правило, успешны в жизни. Потому что ты делал все назло. Назло своей маме, отцу, школе, никогда не расслаблялся, полагался всегда и везде только на себя и поэтому добивался всего, к чему стремился. Ставил цель — и как бульдозер шел к ней. Я был просто всегда рядом, на подмоге. Ты боец. Всегда им был и сейчас остаешься.
— Угу. Боец. Я бы с радостью отдал все свои бойцовские качества за поцелуй и объятия родной мамы. За похвалу отца.
Давид молчал. Ему никогда не приходилось выбирать между любовью и мужеством. И он не хотел знать каково это — быть нелюбимым.
— Я очень рад, что мои дети знают родительскую любовь. — произнес Дима: — Это очень важно.
К профессору они приехали вовремя.
Сашку сразу увезли в отдельное здание на сдачу всех анализов. Сказали, что справятся без родителей и уже с результатами вернутся и обсудят дальнейшие действия.
Дима и Алена зашли в кабинет к профессору. Врач сразу начал рассматривать лицо Алены, предварительно сняв хирургическую повязку, которую ей наложили вчера в поликлинике.
— Моя бабушка умерла после того, как у нее оторвалась папиллома. Точно такая же. В том же самом месте. — Тихо сообщила Алена профессору.
— Ну, милочка, это когда было? Еще до войны, наверное. Тогда люди умирали из-за простого воспаления или заражения. Сейчас все по-другому. До вчерашнего инцидента эта папиллома вас беспокоила? Может цвет ее менялся?
— Нет, — уверено ответила Алена.
— Это хорошо, — задумчиво произнес он и продолжил крутить лицо Алены в разные стороны, рассматривая рану.
Потом он пригласил какого-то специалиста с микроскопом, и Алена сделала вывод, что все очень плохо. Она изо всех сил старалась держать себя в руках и не плакать, но не сдержалась.
Профессор стал ее ругать и объяснять, что сырая среда для раны категорически запрещена, а потом встал и ушел советоваться в другой кабинет, оставив Алену с Димой наедине.
— Ты ведь позаботишься о Сашке, если я умру? — неожиданно спросила она.
Он опешил и с возмущением бросил:
— Сама усыновляла — сама и воспитывай. Даже не думай об этом! Я отдам его в детдом, поняла?
Она с испугом посмотрела на него. И не поверила. Не может быть человек таким жестоким. Потом вспомнила его отношение к ней. Может. К сожалению, может. И она любит этого монстра. И если он опять захочет сделать ей больно, она снова доставит ему это удовольствие. Она сглотнула. Сглотнула ком, который стоял у нее в горле уже долгое время. Ком страха, обиды, боли и унижения. И поняла, что ей надо выстоять. Назло всем. И себе. Выстоять. Она справится.
Она опустила голову, а Дима пытался в это время сглотнуть ком ненависти к себе. И не мог. Ему захотелось взять себя за волосы и швырнуть об стену, избить до полусмерти, выбить из нутра весь этот чертов садизм, мазохизм, агрессию, что там еще? Ему хотелось выпотрошить себя, разрезать скальпелем ровно по вертикали, вытащить все внутренности вместе с дерьмовым, жестоким сердцем, засунуть в мясорубку и дробить до жидкой красной кашицы. Невозможно ведь быть такой скотиной. И пусть он это сказал сгоряча и только потому, что устал слушать ее бред про смерть, но ему было нестерпимо больно. Хотелось выть. Как он мог сказать ей такие слова? Лучше бы его всего парализовало или скрутило в тугой узел.