У нас, у газетчиков, есть болезнь — зависть. Вместо того, чтоб радоваться твоему успеху, тебе завидуют и… перчику! перчику! А между тем одному богу молятся, все до единого одно дело делают… Мелочность! Невоспитанность какая-то… А как все это отравляет жизнь!»
И заканчивает письмо так: «Дело нужно делать, а потому и останавливаюсь. После когда-нибудь допишу. Написал тебе по-дружески, честное слово; тебя никто не забывал, никто против тебя ничего особенного не имеет и… нет основания не писать тебе по-дружески. Кланяюсь Анне Ивановне и одной Ма».
К сожалению, Мария рано умерла.
В 1888 году, после смерти первой жены, он женился на гувернантке своих детей Наталье Александровне Гольден, от которой родился сын Михаил — будущий известный артист. Александру удалось стать хорошим отцом и настоящим примером для своих сыновей. Вот что вспоминал о нем сын Михаил: «…Я уважал его и даже благоговел перед ним… Эрудиция его была поистине удивительна: он великолепно ориентировался не только в вопросах философии, но и в медицине, естествознании, физике, химии, математике и т. д., владел несколькими языками и в 50-летнем возрасте, кажется, в 2–3 месяца, изучил финский язык». Потом он рассказывает, как тяжело переживал Александр смерть брата Антона, и через несколько лет последовал за ним.
Биограф Александра, И.С. Ежов, подводит неутешительный итог: «Александру Чехову как литератору не удалось выбиться в передние ряды: добросовестный репортер, незначительный и неоригинальный публицист и скромный беллетрист — вот все, чего он успел достигнуть за свой 36-летний трудовой путь». Это так. Но все же лучшие рассказы Александра Чехова похожи на ночные костерки в степи — неяркие, они дарят свет и тепло тем, кто придет к ним, пусть даже на короткое время.
Михаил Павлович
«У Михаила Павловича осталось немалое творческое наследие, — пишет Евгения Михайловна Чехова, дочь писателя. — Любимым его занятием, как я уже говорила, было — писать. В воспоминаниях моего детства я вижу его в кабинете нашей петербургской квартиры за письменным столом. Раннее утро. Лампа с зеленым абажуром бросает яркий свет на лежащую перед ним рукопись. Левая рука зажата между коленями, правая пишет, пишет, пишет красивым ровным почерком. Растет горка исписанных страниц. Трудно счесть, сколько таких страниц было написано за всю его жизнь — повести, рассказы, журнал „Золотое детство“, переводы, доклады. В 1904 году вышла в свет его книга «Очерки и рассказы», которая была удостоена Академией наук почетного отзыва имени А.С. Пушкина. В 1910 году вышел сборник рассказов „Свирель“. Под тем же заглавием издан сборник и в 1969 году. И, наконец, несколько книг об Антоне Павловиче и первая биография великого писателя, помещенная в шеститомнике писем, изданных Марией Павловной в 1912–1916 годах».
Михаил Павлович, как и его братья Александр и Николай, стал одним из первых биографов Антона Павловича и написал большую книгу воспоминаний о брате и его современниках и друзьях. И я хочу рассказать вам один эпизод из этой книги, который ясно покажет вам, каким человеком был младший брат Чехова.
Итак, вернемся на короткое время в 1876 год. Антон с Иваном еще живут в Таганроге, а родители с младшими детьми — Михаилом и Марией — только что перебрались в Москву. Михаил рассказывает: «Прошли август и сентябрь, наступили ранние в тот год холода, а мы с сестрой все еще сидели дома. Наконец, это стало казаться опасным. Поговаривали об отдаче меня мальчиком в амбар купца Гаврилова, описанный у Чехова в его повести „Три года"; в амбаре служил племянник моего отца, которому не трудно было составить протекцию, но это приводило меня в ужас. Кончилось тем, что, не сказав никому ни слова, я сам побежал в 3-ю гимназию на Лубянке. Там мне отказали в приеме. Тогда, совершенно еще незнакомый с планом Москвы и с адресами гимназий, я побежал за тридевять земель, в сторону знакомого мне Курского вокзала, на Разгуляй, во 2-ю гимназию. Я смело вошел в нее, поднялся наверх, прошел через всю актовую залу, в конце которой за столом, покрытым зеленым сукном, сидел одиноко директор. Из классов доносились голоса. Я подошел к директору и, еще несвободный от южного акцента и интонаций, рассказал ему, в чем дело, и, стараясь как можно вежливее выражаться, попросил его принять меня, так как мне грозит гавриловский амбар, а я хочу учиться. Он поднял бритое лицо, спросил меня, почему не пришли сами родители; я ответил что-то очень удачное, и он, подумав, сказал:
— Хорошо, я принимаю тебя. Начинай ходить с завтрашнего же дня. Только скажи кому-нибудь из своих, чтобы пришли за тебя расписаться.
Трехверстное расстояние от гимназии до своей квартиры я уже не шел, а бежал. Узнав от меня, что я опять стал гимназистом, все мои домашние очень обрадовались, и с тех пор за мной так и установилась репутация: „Миша сам себя определил в гимназию“.
Зима была жестокая, пальтишко на мне было плохонькое, и, отмеривая