Кухня в домике была тесноватая, наверное, потому, что третью часть ее занимала русская печь, да еще с лежанкой. Тут же стояли широкая кровать, старинный комод и стол, окруженный табуретками. Было чисто и тепло. Навстречу Борису поднялся невысокий, худенький старичок. У него были веселые глаза и небольшие подстриженные усики. Как и Владимир, он ходил по половикам в толстых носках домашней вязки.
— Встали наконец, — приветствовал он молодых людей.
— Мой папка, — представил его Владимир. — Томишься, поди, еле дождался нас?
— А как же? — хохотнул старичок. — Ну-ка, ребятки… — Он вытащил из-под кровати валенок. — Вот здесь она, потаенная, — сказал он, вынимая из валенка бутылку. Вдруг отворилась дверь, и бутылка моментально скрылась в валенке, из которого появилась.
— Ну, давайте знакомиться, — громко сказала полная, лет пятидесяти женщина, выходя на середину комнаты. В руках у нее была тарелка с квашеной капустой.
На столе уже стояла дымящаяся картошка в большой миске и жирная, нарезанная крупными кусками, селедка в селедочнице. Стаканчиков на столе не было.
— Садитесь давайте, — сказала мать. — Начинайте закусывать, а я пойду опущу пельмешки.
— С чего закусывать-то? — воскликнул отец. — Прежде чем закусить, выпить надо!
— Да ты уж, небось, заготовил?
Видимо, считая вопрос исчерпанным, отец достал валенок.
— Ах ты, прохвост! — всплеснула руками женщина. — Вот ты где это зелье хоронишь, а мне и невдомек…
Старичок только хохотнул и быстренько достал небольшие граненые стопочки.
Борис хотел было сказать, что он пьет только вино, да постеснялся огорчить гостеприимного хозяина, который весь засветился, разливая по рюмкам зеленоватую жидкость.
— Горный дубняк, — приговаривал он. — И крепость есть, и все-таки не простая водка. Вы, небось, — обратился он к гостю, — как и Володя наш — чиниться будете?
— Нет, отец, сегодня не будем, — ответил за двоих Владимир. — Нас все-таки трое воинов на пол-литра, как-нибудь выстоим!
— Не тот пошел нынче народ! Я, бывало, в ваши-то годы, с хорошей-то закуской, да если еще под разговор, сам-третий четверть убивал, да не такого, а беленького. Скучно живете!
— Ну, теперь он пойдет рассуждать, — шепнул Владимир другу.
— А потому, — продолжал отец, выпив стопку и закусив, — что в начальники не лезли. Раз ты человек рабочий, так и не лезь никуда, знай свою специальность. Разряд получил хороший — что тебе еще нужно? Да хоть в тюрьму попадешь, и там ты будешь первый человек! А вы? Работаете, работаете — а ведь до первой беды… Володя-то бы сейчас уж токарем шестого разряда был или вовсе бы на инженера выучился. И женись бы на ком-либо, никого не касается!
Борис понял, что Владимир ничего от родителей не скрывает.
— Отец! — остановил его покрасневший Владимир.
Старик смутился и торопливо закончил свою речь:
— Конечно, жизнь сейчас не в пример легче… Мне вот хоть небольшую, а все-таки пенсию дают. А ведь раньше как — состарился, ну и иди под забор. Нет, ничего живем, хорошо… Вот только домишко, окаянный, жизнь портит. То крыша прохудится, то штукатурка обвалится, а теперь вон фундамент сел. Капитальный ремонт требуется, а ведь на него тысячу, не меньше, надо — где ее взять?
— Ладно, отец, жаловаться! — прервала его излияния мать Володи. — Живем не хуже других. И нечего тебе на ребят нападать — что не пьют они, так за это хвалить надо, а не насмешничать. Давайте-ка, наваливайтесь на горячие пельмешки. Да не стесняйтесь, — улыбнулась она Борису. — Досыта ешьте!
Борис и не стеснялся. Он очень просто и уютно чувствовал себя в этом доме. После пельменей был чай с клюквенным вареньем, и в комнату Владимира друзья вернулись, отдуваясь, глядя друг на друга посоловевшими от великой сытости глазами. Сели, закурили, посидели, молча глядя в окно.
— Может, будешь просить перевод в другое отделение? — спросил Верхоланцев, стараясь говорить тихо, чтобы не слышали с кухни родители.
Владимир нахмурился так же, как вчера на собрании.
— Да нет уж, где обмарался, там и отмываться буду. Соберу своих ребят-осодмильцев, расскажу им все…
— Стоит ли?
— А как же! Я вообще не люблю, когда между людьми какая-то ложь встает. Ведь мне работать с ними, это же замечательные ребята, чего же мне от них таиться? Чтобы они за моей спиной судили-рядили?
Во дворе послышался громкий, сердитый лай Налета. Слышно было, как отец Володи вышел в сени, коротко с кем-то перемолвился и тут же вернулся.
— Володя, это за вами!
На пороге комнаты уже стоял милиционер. Приложив руку к фуражке, он поздоровался и объявил:
— Товарищ начальник! Вам приказано прибыть в МУР!
Владимир и Борис одновременно вскочили со своих мест.
— Что такое?
— Уполномоченного Косых нашли под поездом…
Сейчас же Владимир вспомнил, что летом, в общественной уборной на Ярославском вокзале, куда часто заглядывают всякие отбросы общества, он увидел на стене надпись: «Гришка Косых! Ты мой заяц, я твой охотник». Надпись эту Владимир затер и в тот же вечер рассказал о ней уполномоченному.
— Григорий Иванович, вас кто-то зайцем считает…
Косых выслушал это сообщение серьезно.
— Этак блатные объявляют войну не на жизнь, а на смерть, — сказал он. — Видимо, меня проиграли.
— Вот беда! — усмехнулся Каланов, подшивавший дела. — Не в первый и не в последний раз. Кого из нас не проигрывали?
Надпись оправдала свой зловещий смысл…
Борис быстро натягивал сапоги. Передышка кончилась. Они опять на посту, снова в круговороте своей нелегкой, тревожной профессии, преданность которой сохранят да конца своих дней.
Примечания
1
Ломброзо Чезаре (1836—1909) — итальянский антрополог и криминалист, основатель «антропологической» школы в науке уголовного права.