Следует наконец сказать и о кантовском понятии привлекательности, которое существенно отличается от той трактовки этого термина, которая дается в ООО и, в частности, в моей книге «Партизанская метафизика», где оно рассматривалось в качестве ближайшего родственника еще более важного термина – «аллюра» (allure)6. Кантовское понятие привлекательности крайне важно для нас, поскольку оно показывает его удивительную проницательность, позволяющую оценить красоты чувственного мира, причем в этом он касается философской темы, имеющей первостепенное значение для ООО. Кант говорит, что привлекательность возникает всякий раз, когда мы имеем дело не с прекрасными объектами как таковыми, а попросту с прекрасными видами таких объектов. Это различие между объектами и их различными набросками мы встретили ранее, когда обратили внимание на чувственный мир в теории Гуссерля. Кантовская версия этого понятия формулируется следующим образом:
В последнем случае вкус исходит, по-видимому, не столько из того, что воображение в данном случае схватывает, сколько из того, что служит ему поводом для сочинительства, то есть для фантазий, занимающих душу, – она постоянно возбуждается многообразием, на которое наталкивается взор; так происходит, например, при наблюдении за меняющимися образами огня в камине или в струящемся ручье, которые сами по себе не прекрасны, но привлекательны для воображения, ибо способствуют его свободной игре (ксс 81; курсив мой. – Г. Х.).
Здесь Кант предвосхищает открытое Гуссерлем различие между интенциональными объектами и их подвижными набросками, определяемое ООО как напряжение so-sq, то есть напряжение между чувственным объектом и его чувственными качествами. Кант уже достаточно близко подошел к этому в «Критике чистого разума», где обсуждал «трансцендентальный объект = x», отличающийся от вещи в себе, однако в конечном счете его «трансцендентальный объект» слишком близок к юмовскому «пучку», чтобы считаться чувственным объектом в смысле ООО. Но в процитированном отрывке Кант представляет суть дела верно: беспрестанное активирование различия между феноменальным объектом и его свойствами порой очень сильно приближается к красоте, однако все же не попадает на ее территорию. Он специально оговаривает этот пункт: «Что же касается того, будто красота, приданная предмету его формой, может быть, как полагают, усилена привлекательностью, то это распространенное заблуждение, весьма вредное для подлинного, неподкупного, основательного вкуса» (ксс 62). Теперь, когда у нас достаточно четкое представление о том, что Кант имеет в виду под красотой, вернемся на какое-то время к его теории возвышенного, которая в последние годы привлекала к себе даже слишком много внимания.
Возвышенное
Сказав о проницательных соображениях Канта о различии между привлекательностью и красотой, мы можем вернуться к его убедительному, хотя и очевидному соображению о том, что привлекательность не имеет никакого отношения к возвышенному. Он говорит об этом так: «Поэтому возвышенное и несовместимо с привлекательностью… в благоволении к возвышенному содержится не столько позитивное удовольствие, сколько восхищение или уважение, и поэтому оно заслуживает названия негативного удовольствия» (ксс 83). Если сформулировать ту же мысль в категориях ООО, поскольку привлекательность – это чисто чувственный феномен so-sq, тогда как возвышенное обладает безошибочной связью с непостижимыми глубинами реального, поверхностная рябь привлекательности не может иметь ни малейшего отношения к грозному вою невидимого маяка возвышенного. Действительно, было бы просто комично пытаться вообразить привлекательность постоянно меняющихся торнадо или оползня, наблюдаемых с безопасной точки обозрения.
Теперь мы обсудим более общий смысл возвышенного. Кант говорит вначале, что «Общность прекрасного и возвышенного состоит в том, что оба они нравятся сами по себе» (ксс 82), хотя они и не связаны с какой-либо формой интереса. Оба должны быть единичны в том смысле, что высказывание «звездное небо всегда возвышенно» было бы просто логическим суждением, таким же как «все розы/тюльпаны красивы». Возвышенное может испытываться только в определенном опыте звездного неба, а не в совокупном классе опытов наблюдения звездного неба, задаваемом априори. Также должно быть очевидным то, что никакой опыт возвышенного нельзя заменить его буквальным описанием, как и опыт красоты. Однако между красотой и возвышенным есть определенные различия. Для нас наиболее важно следующее: «Прекрасное в природе относится к форме предмета, которая состоит в ограничении [объекта]; напротив, возвышенное может быть обнаружено и в бесформенном предмете, поскольку в нем или посредством него представляется безграничность…» (ксс 82). Странно то, что Кант говорит о возвышенном, что оно «может быть обнаружено и в бесформенном объекте, словно бы его можно было найти где-то еще. Ведь «в первом случае [красоты] благоволение связано с представлением о качестве, во втором – с представлением о количестве» (ксс 82). У Канта возвышенное всегда абсолютно и безмерно превосходит нас, а потому оно не может быть ограничено, иначе оно тут же перестанет быть возвышенным. Он формулирует это так: «возвышенное в природе… может рассматриваться как совершенно лишенное формы и образа» (ксс 119, перевод изменен). На самом деле, оно и должно так рассматриваться.
Еще одно важное отличие состоит в том, что, если красота позитивна, то возвышенное всегда негативно, поскольку оно ограничивает нашу свободу, внушая нам чувство безмерности, которая нас подавляет:
Удивление, граничащее со страхом, ужас и священный трепет, охватывающий человека при виде вздымающихся гор, глубоких бездн с клокочущей в них водой, мрачных, приглашающих к грустному раздумью пустынь и т. д. не есть, если человек ощущает себя при этом в безопасности, действительный страх… (ксс 108).
Одно из следствий удивления, вызываемого возвышенным, состоит в том, что, если красота ведет к спокойному созерцанию, то возвышенное сопровождается возбуждением (ксс 85). «Эту взволнованность можно (особенно в ее первые минуты) сравнить с потрясением, то есть с быстро сменяющимся отталкиванием и притяжением одного и того же объекта» (ксс 96). Кант полагает, что чередующиеся удовольствие и неудовольствие, вызываемые возвышенным, берут начало в одной и той же причине. Дело в том, что неудовольствие возникает «от несоответствия воображения» при столкновении с возвышенным (ксс 96), тогда как удовольствие возникает из одновременного понимания «превосходства связанного с разумом назначения наших познавательных способностей над высшей способностью чувственности» (ксс 96). Еще одно ключевое отличие состоит в том, что наш опыт возвышенного не является общезначимым, в отличие от красоты. Кант утверждает: «Существует бесчисленное множество вещей прекрасной природы, в суждении о которых мы приписываем каждому человеку согласие с нами и действительно можем, не опасаясь серьезно ошибиться, этого согласия ждать; что же касается нашего суждения о возвышенном в природе, то здесь не так легко рассчитывать на согласие с нами других» (ксс 103). У этого обстоятельства есть странное следствие: наша способность реагировать на возвышенное больше зависит от нашего культурного уровня, чем наше чувство красоты. Говоря в целом, когда некультурный человек столкнется с возвышенным в природе, «он увидит лишь трудности, опасности и беды, окружающие человека, попавшего под их власть. Так, некий добрый и в остальном вполне разумный савойский крестьянин, не задумываясь, называл… всех любителей покрытых ледниками гор глупцами» (ксс 104). Парадокс в том, что, хотя возвышенное кажется громадным, могущественным или просто безмерным в сравнении с человеком, наше чувство ситуаций, которые считаются возвышенными, является, с точки зрения Канта, в основном артефактом социального конструирования.
Наконец мы подошли к его знаменитому различию математического и динамического возвышенного. Математический вариант связан с тем огромным размером, который совершенно превосходит нас: «Возвышенным мы называем то, что абсолютно велико… велико сверх всякого сравнения» (ксс 86). Иными словами: «Возвышенно то, в сравнении с чем все остальное мало» (ксс 88). Мы отмечали, что есть много отличий возвышенного от прекрасного, но здесь мы сталкиваемся с удивительным моментом, который присущ им обоим. Учитывая то, что Кант рассматривает возвышенное в качестве чего-то бесформенного и подавляющего, абсолютно недоступного нашей способности к постижению, мы могли бы ожидать того, что он посчитает возвышенное объективным, тогда как красота представлялась субъективной. Но вскоре мы обнаруживаем, что в случае возвышенного, как и прекрасного, объект вообще не играет никакой роли, о чем мы уже могли догадаться по примеру Канта, в котором туристы восхищаются горами, покрытыми ледниками, тогда как савойские крестьяне просто терпеть их не могут. «Таким образом, возвышенным следует называть не объект, а духовную настроенность, вызванную неким представлением, занимающим рефлектирующую способность суждения» (ксс 88). И опять же: «истинную возвышенность надлежит искать только в душе того, кто выносит суждение, а не в объекте природы, суждение о котором вызывает эту настроенность» (ксс 94). Это верно даже в том случае, когда мы сталкиваемся с «огромным» или «колоссальным» (ксс 91),