Осипа Яковлева эта казнь заставила задуматься — существует ли вообще Бог, коли допускает подобное. И выходило, что не существует. А если все-таки существует и допускает, то значит, это совсем не тот Бог, о котором говорят каждая на свой лад священные книги, и не тот Бог, о котором с таким упоением толковал Квирин Кальман. И совсем крамольное забиралось в голову: уж не имеет ли тот, кого называют Богом, второе лицо, и не есть ли это второе лицо — лицо дьявола...
Спрятаться от страшных мыслей было некуда: с ними выходило, что многое — и может быть, даже все — дозволено, если существует Бог-Сатана. И многое тогда — и даже, может быть, все — в жизни напрасно.
[1693] К весне Осип продал дом, перевел капиталы в Амстердам, в надежный тамошний банк, и по просухе с обозом крещеного еврея Давыда Лазарева отбыл на запад. В одном из баулов лежал для лучшей сохранности завернутый в кожу футляр черного бархата с отцовской Торой.
В переходе от Смоленска разминулись с разномастным караваном, идущим под охраной стрельцов. Из дорожной кареты выглядывала голова в съехавшем от тряски парике, принадлежащая выписанному из Германии капитану Карлу фон Трауернихту, которому через два года предстояло погибнуть при штурме Азова. Но Трауернихт об этом, разумеется, не подозревал и пребывал в отличном расположении духа. В одной руке он держал трубку, в другой стакан с вином, лихо закрученные усы были перемазаны паштетом из гусиной печенки. Приняв одетого в немецкое платье Осипа Яковлева за соотечественника, он прокричал слова приветствия. Яковлев сдержанно ответил, и они разъехались.
В Москве Трауернихта назначили в Бутырский полк под начало полковника Патрика Гордона. Не успел он влезть в красный бутырский кафтан, как начались потешные сражения. Лето выдалось горячее, воевали почти всерьез. Царь Петр, в солдатском платье, носился между полками, воюя то на одной, то на другой стороне. Когда сходились в рукопашной, ломился в самую гущу, после, смеясь, показывал пятна крови на зелени изодранного преображенского кафтана.
По окончании потешной кампании Трауернихт по-военному скоро женился на дочери купца суконной сотни Терентьева, успел подержать на руках новорожденного сына и [1694] отбыл в Воронеж в качестве стрелецкого полуголовы, на новый лад — подполковника. В попутчиках его оказался богомаз Иван Хлябин, ныне приписанный к корабельному делу и посланный на воронежские верфи строить посудины. Никакой в этом не содержалось издевки, а была неразбериха и глупость. Давеча не кого-нибудь, а царского живописца Ивана Безмина сделали мытарем — отослали в Разрядный приказ собирать подати. Безмин плакал, в петлю грозился залезть, а приказные считали, что с жиру бесится, коль отказывается от хлебного места.
Но Хлябин назначению не огорчился. В Ярославле у него не ладилось: заносчив был, смел указывать старым мастерам Лаврентию Севастьянову и Дмитрию Плеханову. Они платили той же монетой: каждое лыко ставили в строку. Церковь Одигитрии с Божьей помощью расписали, но едва подступились к храму Иоанна Предтечи, так нашла коса на камень. Назначенный руководителем работ Плеханов хранил строгость письма, новых веяний не одобрял — рот кривил, когда Иван подсовывал ему голландскую Библию, где святые на рисунках стояли свободно, как горожане на толковище, и окружали их обычные вещи — утварь, комоды какие-то, деревца. Ивану это нравилось, и он в подражание голландцам представил такой эскиз, что Плеханов сплюнул, а потом сказал в сердцах, чрезмерно окая:
— Ты бы еще рогатого куда-нибудь в уголок!..
На этом Ивану следовало уняться, ан нет! В следующем наброске он живописал в образе апостола Андрея Первозванного бывшего стольника Терентия Глотова, в правление Софьи Алексеевны разжалованного и битого батогами за то, что по пьяни оскоромился в Великий пост, — уж больно выразительное лицо было у стольника! Плеханов озорства не стерпел, пожаловался митрополиту. Тот прибыл смотреть эскиз самолично, долго ходил вокруг: то ли Глотов, то ли нет... Дело замяли, но Ивана от работ отстранили и эскизы его уничтожили. И тут — как избавление! — пришло из Каменного приказа повеление ехать в Воронеж. Иван быстро собрался, доехал до Москвы, получил прогонные и через десять дней уже тащился с государевым обозом по воронежской дороге.
Телеги, груженные чугунными ядрами, двигались медленно. На привалах Иван забавлялся: угольком рисовал на досках кого ни попадя. Трауернихт приметил это, подсунул оборотку чертежа, сел напротив, обведя ладонью свою физиономию, — дескать, рисуй! После долго любовался портретом, водил по бумаге пальцем, повторяя линию усов, — наконец подмигнул Ивану и спрятал рисунок за пазуху.
С этим же обозом шли пешим строем стрельцы, новые подчиненные полуголовы. Расхлябанное воинство исхитрялось напиваться на ходу, и Трауернихт собирался по прибытии на место взять стрельцов в «ешовьи» рукавицы. Рукавицы из ежа — это русские забавно придумали. Трауернихту нравились русские, но, если точнее, ему всегда нравилось происходящее вокруг, из всего он умудрялся извлекать хорошее настроение. Когда ввиду Воронежа настигли стадо колодников, которых гнали на здешние верфи, и весь обоз по русской традиции принялся сострадать и совать им куски хлеба, Трауернихт единственный радовался, что тати посажены на цепь и силы их употребятся на пользу честным людям.
Едва осмотрелся в Воронеже (но уже показал стрельцам «ешовьи» рукавицы), как получил приказ искоренить разбойников в окружных лесах. Перед походом собрал совет: были стрелецкий пятидесятник Чалов, десятские, артиллерист Кныш из поляков (он же толмач) и урядник Петр Енебеков, начальник над приданными к отряду конными. Решили идти вдоль воды, посылая в глубину леса охотников. Те наткнулись на брошенные стоянки с наблюдательными гнездами на высоких деревьях; кострища везде были