Так вышло, что Тадеуш Осадковский и чета Кальвини въехали на постоялый двор с промежутком в несколько минут. Как нарочно, проходил местный сейм, из окрестностей понаехала шляхта, свободная комната оставалась одна — и досталась она Тадеушу Осадковскому. Едва он занял ее, как на пороге возник Джакомо Кальвини и заявил на комнату свои права. Будь он в меру учтив — да скажи про жену и намекни на ее деликатное положение, — Тадеуш, скорее всего, отправился бы ночевать под открытое небо или скоротал бы ночь в корчме. Но Кальвини, не размениваясь на объяснения и любезности, потребовал, чтобы Тадеуш выметался вон. При том называл себя королевским архитектором, всерьез полагая произвести впечатление и напрочь позабыв, что в Польше каждый шляхтич считает себя равным королю; а в довершение монолога — вероятно, видение собора Санта Мария дель Фьоре окончательно затмило разум синьора Джакомо — обозвал Тадеуша щенком. Последнее было сказано на языке Данте и Петрарки, но Тадеуш на беду Кальвини научился в своих странствиях понимать многие языки, а на некоторых свободно изъяснялся.
— Не составите ли партию?— сказал он по-итальянски, взяв в руки шпагу, которую пять минут назад небрежно бросил вместе с перевязью на кровать.
Кальвини опешил:
— Вы предлагаете дуэль?! — Вот уж чего он не ожидал и к чему менее всего был готов. — Без секундантов, прямо здесь?
— Но вам же нужна комната. Разберемся на месте, и победитель обеспечит себе ночлег. — Тадеуш приставил шпагу к груди итальянца. — А если вас мое предложение не устраивает, то извольте исчезнуть навсегда.
— Да, да, конечно!.. Нет, нет!.. — взвизгнул Кальвини, не зная что предпринять. Задиристость его была мнимая, вызванная исключительно эйфорией от возвращения домой, — человек он был мирный.
— Так да или нет? — спросил Тадеуш, поводя острием шпаги в опасной близости от горла итальянца — поведение королевского архитектора как нельзя лучше подтверждало его мнение о роде человеческом. — Решайте скорее, я жду!
На побагровевшем лице синьора Джакомо появилась гримаса удивления, рот его раскрылся, и он повалился на шпагу Тадеуша. Тот отдернул руку, но все ж таки лезвие и шея слегка соприкоснулись, и брызнула кровь. Осадковский отбросил шпагу и перевернул упавшего ничком итальянца на спину. Кальвини не дышал, но кровь из пустяковой ранки еще сочилась. Ни один суд не поверил бы в невиновность Тадеуша. Потому не тратя времени зря, он перепоясался, повесил через плечо сумку и вышел, осторожно притворив дверь.
Во дворе у экипажа стояла высокая темноволосая дама в легком плате, чью красоту не портила даже беременность: подле нее суетился хозяин постоялого двора. Стараясь не привлекать к себе внимания, Тадеуш прошел под навес, отвязал коня, вскочил в седло и ускакал в распахнутые ворота.
Его искали, но он как в воду канул.
В это лето дочке Евстигнея от Настьки, рожденной с двумя сросшимися пальцами на правой ноге, исполнился год. Алексос, сын Алексоса, которому когда-то пришлось побыть Юсуфом, ушел по стопам отца в клефты — несмотря на юный возраст, он отменно владел ножом. Богомаз Иван Хлябин уже второй год расписывал церковь Одигитрии в Ярославле. Сорокасемилетний турок Кемаль понемногу обживался в Азове и вынашивал планы подмять пол себя азовскую торговлю. Его младшая сестра волею Аллаха оказалась в гареме Муртазы-паши, коменданта тамошней крепости; грех было упустить такой шанс. Кемаль чувствовал себя полным сил и подумывал взять молодую жену; раньше их было у него три, но две давно умерли, и осталась одна Зухра, с которой прижил троих дочерей. Воин Енебек принял крещение и оберегал русские рубежи уже под именем Петра, фамилию ему записали Енебеков. В поселении раскольников на реке Воронеж обустраивался Василий Небитый; иной раз к раскольникам приходили кочевники, приносили товары, и выменял Василий для забавы молодой жены Авдотьи диковинку — песочные часы. Старец Савватий осерчал, когда увидел бесовскую надпись, взмахнул посохом, сбил часы со стола — и песок взметнулся в склянке, словно пена замурованного времени. Часы закатились под лавку, но стекло не разбилось, только след остался на деревянном футляре, и после Василий спрятал их подальше.
[1692] На яблочный спас в новой семье Василия Небитого родился первенец. В этот день житель московской Немецкой слободы виноторговец Осип Яковлев посетил другого жителя Немецкой слободы золотых дел мастера Иоганна Монса, промышляющего также виноторговлей, с предложением выкупить остатки отцовского дела. Еще недавно Яковлевы на винные спекуляции Монса смотрели свысока, но со смертью старшего Яковлева дела не заладились. Осип дни напролет проводил за книгами и коммерцию вершил спустя рукава.
Потерпела крах и затея Самуила Яковлева вырастить из приемного сына правоверного иудея. Строгости обрядов пришлись Осипу не по вкусу, и даже вольнодумец Моисей Маймонид, надумавший освободить иудаизм от мелочных предписаний и привлекший науку для доказательства существования Бога, не примирил его с Талмудом. А тут по соседству поселился истовый проповедник Квирин Кальман, нескладным обликом вполне оправдывающий название своей секты дрыгунов. Кальман называл Божию истину внутренним светом, из его толкований явствовало, что внутренний свет живет в сердце каждого и всегда сообразуется со здравым смыслом, а истина, заключенная в каждой вере, есть слабое отражение настоящей истины, до поры скрытой от людей. Эти слова легли Осипу на душу, и он сжег немало свечей, читая писанные Кальманом тетради с изъяснениями мистических премудростей. Но самого Кальмана сторонился — как сторонился всего чрезмерного. Порой проповедник впадал в непомерный азарт: судорожно дергался, брызгал слюной, завывал. Часами он шатался вихляющей походкой между дворами, играл на скрипочке и приставал с разговорами о внутреннем свете к прохожим, а однажды был замечен на торжище за пределами слободы, где в бешеном исступлении проповедовал по-немецки крестьянам, пригнавшим скот на пролажу. С ним была девка, с которой, согласно квакерскому обычаю, Кальман открыто жил в безбрачии.
Кончилось все это обвинениями в пакостной ереси. Кальмана бросили в узилище, подвергли пыткам и услышали признания в приготовлении страшных преступлений. Наказание придумали соответственное винам: сжечь на