Мало-помалу я увлекся, и получился поток воспоминаний, постоянно прерывающийся то воплями пьяной компании, то гнусавым голосом заиндевевшего нищего, а то застревала на морозе пленка; и однажды я отвлекся, чтобы глотнуть коньяка.
Вот фрагменты наговоренного.
Первое осмысленное слово: «дыра» с ударением на «ы». Но вряд ли это собственное воспоминание; скорее всего, усвоено из родительских рассказов.
Помню, как мечтал я добраться до песочных часов. Однажды мне их дали подержать, и я умудрился вынуть колбу с песком. После этого часы поставили на высокий шкаф, и, когда никого в комнате не было, я приставлял к шкафу стул, но все равно до них не дотягивался.
Сижу верхом на чемодане. Бабушка и дедушка Петровы с многочисленными моими дядьями перебираются в Ростов-на-Дону. Мне три года. Трудно сказать, что я понимаю, но вдруг начинаю петь:
Разлука, ты разлука, чужая сторона...
Неожиданные детские открытия: во-первых, что нет такого слова довойны, во-вторых, что Кура — это название, а я ведь полагал, что в каждом городе течет кура, и в-третьих, что у других детей все пальчики на ногах врозь и нет сросшихся, как у меня.
Я в коляске отцовского мотоцикла на маленькой скамеечке в ногах матери. Едем по проселочной дороге на приемный центр пэвэо. Громадное поле, все в высоченных антеннах с тросами-растяжками. При поле солдатская казарма и полупустой офицерский дом, в котором у нас квартира. Но мы живем там только летом, как на даче. В остальное время отец кукует один, а мы с матерью у бабушки.
У отца постоянные тревоги. Дома перетолки о самолетах-нарушителях. Запомнилось из разговора отца с кем-то: «Сбили «Дуглас», а в нем двенадцать американских трупов, и все в генеральских мундирах...» В двенадцати американских генералах есть что-то фольклорное. Одним махом семерых побивахом. Происходило это, как сейчас прикидываю, аккурат во время Карибского кризиса.
Последнее лето перед школой, год шестьдесят третий. Уже знаю, что пэвэо — это противовоздушная оборона, и существует она для того, чтобы американцы не сбросили на нас бомбу.
На приемном центре множество ос, осиные гнезда повсюду, на каждом строении. Мы, разновозрастные офицерские дети, открываем на них охоту, сбиваем гнезда камнями. Уничтожили все до единого.
В это же лето первый «сексуальный» опыт. Конопатые сестрички, дочери пьяницы-майора. Сдергивают трусики и демонстрируют свои щелки. Я проявляю несвойственную мне в более позднем возрасте моральную устойчивость и убегаю. Искусительницы кривляются вслед.
Первый школьный день. Тбилисская 96-я средняя школа, ее заканчивала моя мама. В эту же школу в 1989-м пойдет моя дочь. Моя первая учительница Дина Абрамовна Каплан сейчас живет в Израиле.
Телеграмма о смерти прабабушки Кати. Произносятся страшные слова «заворот кишок». Я представляю, как кишки завязываются в животе узлом и перетягиваются как шнурки. Это и вправду жутковато.
Сохранилась фотография: я, полуторагодовалый, с шикарными кудрями, на руках у прабабушки, рядом сидит прадедушка Ваня, стоят мама, папа, бабушка Валя.
Спустя год умер прадедушка Ваня. Воспаление легких. Четыре его старшие сестры пошли крепостью здоровья в своего отца и моего прапрадедушку Алексоса № 8, попа-расстригу. Тетя Пава и тетя Паша, девяноста четырех и девяноста шести лег, ездили в семьдесят первом году вдвоем автобусом из Мариуполя в Ростов-на-Дону, а это часов шесть-семь тряской дороги, на день рождения к тете Вере, которой исполнилось девяносто восемь. И водочку попивали, а под водочку пели замечательно. Составлялся семейный хор: четыре сестры и брат плюс прабабушка Катя и дедушка Владислав Тимофеевич Осадковский, разве что Шаляпина не хватает. Тетями их называет бабушка Веничка, ну и я за ней по привычке.
Новая классная — математичка Екатерина Тимофеевна — меня сразу невзлюбила. Почему, за что, объяснить не могу. Преследовала с садистским упорством. Ощущение беззащитности и страшного унижения. Я мечтал ее отравить.
Подозреваю, что именно Екатерине Тимофеевне я обязан тем, что пошел в гуманитарии. Вспоминаю ее с содроганием до сих пор.
Мы живем на улице Каспской, дом пять, на третьем этаже. Улица упирается в железную дорогу, за которой старое Петропавловское кладбище. Дворовые мальчишки устраивают туда вылазки, и однажды натыкаюсь на чугунный крест с расколотой каменной плитой у подножия. Смутно помню надпись, что-то вроде: «Осадковская Полина Мироновна, урожденная Герасимова, явилась на свет декабря 25 дня года 1827-го в Тифлисе, умерла апреля 22 дня года 1870-го здесь же. Осадковский Владимир Владимирович, родился января 14 дня года 1798-го в Ковно, умер сентября 17 дня года 1871-го в Тифлисе». Дома об этой могиле не знали. А я ничего никому не сказал, потому что не мог признаться в посещении кладбища, о котором ходили упорные слухи, что там сектанты похищают детей. А потом и сам о ней забыл. Только через много лет, когда в мои руки попадут генеалогические изыскания Григория Владимировича Осадковского, я пойму, что это мои прапрапрадед и прапрапрабабка.
В нашем доме живет мальчик Валера Белокуров, на год старше меня. У нас возникает спор о Сталине. Дома при мне о Сталине никогда не говорили, но я отчетливо понимал, что относятся к нему плохо. И когда Валера очень уверенно, с чего уж не помню, заговорил, какой это был хороший человек, я принялся спорить, ничего о Сталине не зная, но отстаивая честь семьи.
Мы с отцом едем в Ростов. Уже потом я понял, что это было прощание с дедушкой Васей. За четыре года до этого у дедушки обнаружили рак, вырезали две трети желудка и сказали, что при стерильном образе жизни он проживет года два. Он прожил четыре и вовсе не стерильно. Не в смысле излишеств: он их никогда не любил — водки, например, не пил вовсе.
Вопреки рекомендациям врачей не бывать на солнце он построил на Дону шалаш и весной с первым теплом отправлялся туда по меньшей мере на полгода, домой наведываясь лишь по крайней необходимости. От болезни он, и так не великан, сильно усох, весил сорок восемь кило. И вот этот слабенький человечек вытащил шестнадцати килограммового сазана. Противоборство длилось несколько часов. Дед рассказывал, что в какой-то момент сазан пересилил его и потащил с берега в воду, но все-таки он одолел рыбину, на самой кромке упал на нее и так лежал, грудью прижав ее к песку. Хемингуэй отдыхает.
Я не понимал, что дедушка умирает. Было душно, август. Он