Работа с перспективой написать кандидатскую. Прислуга за все при правнуке Смирновой-Россет: статейку за его подписью сочинить, на почту сходить, книжку отредактировать, сантехника вызвать и т.д. Моему начальнику или, точнее, хозяину Михаилу Георгиевичу Смирнову шестьдесят, черты лица выдают породу, он нравится молодым женщинам, хотя с трудом волочит тулово: в детстве переболел костным туберкулезом. На костылях он недостает мне до плеча. Живет с девяностолетней мамой, которая существует вне реальности и запросто переходит на французский или немецкий, окружающим, разумеется, неведомые.
В двухэтажном особняке на улице Галактиона Табидзе, уж непонятно как сохранившемся при советской власти в собственности Смирновых, находится учреждение с громоздким названием: Пушкинская редакция — Дом дружбы литератур Главной редакционной коллегии Союза писателей Грузии по делам литературного перевода и литературных взаимосвязей. В штате Пушкинской редакции две единицы: заведующий — сам Смирнов и младший редактор — я. Главная наша забота не книги, а мебель. Дело в том, что Смирновы сохранили обстановку знаменитого салона Смирновой-Россет, перевезенную из Петербурга в Тифлис еще в середине девятнадцатого века. Иной мебели в доме практически нет, и с бумагами я вожусь за столом, за которым когда-то сиживал Пушкин. За спиной секретер, в котором полгода назад нашли замятую ящичком записку Вяземского на высохшей ломкой бумаге. А пишу, это уже понта ради, за конторкой, которой пользовался Гоголь.
В конце семидесятых Михаил Георгиевич и государство договорились, как использовать это богатство с обоюдной пользой, и на доме Смирнова появилась вывеска. Для местных чиновников смысл существования сего предприятия в том, чтобы приводить в дом важных людей из Москвы и демонстрировать, как сберегается в Грузии «очаг русской культуры» — отсюда бессмысленное, на первый взгляд, Дом дружбы литератур. А интерес Михаила Георгиевича в выколачивании для себя разных благ, о чем он не стесняется говорить вслух. Он вообще образец цинизма: с удовольствием вспоминает, как при Сталине упек в лагерь знакомого, который чем-то ему насолил.
Очень быстро я от всего этою затосковал и стад подыскивать себе новое место работы. Но то одно не складывалось, то другое, а потом меня вызвал председатель вышеупомянутой коллегии Отар Филимонович Н. и, конфузясь, предложил написать заявление на увольнение. Не сразу я сообразил: Дом дружбы литератур превратился в режимный объект, теперь за гоголевской конторкой могли трудиться только люди благонадежные. А мою вредоносную деятельность уже взяла на заметку организация, куда стучал в молодые голы Михаил Георгиевич.
Спустя десять лет прогуливались мы с тбилисским приятелем по городу Люберцы, и он простодушно каялся, как писал в ту организацию отчеты. «О тебе только хорошее». — говорил приятель. Я поверил, ибо ничего плохого и не совершал.
Утром 10 ноября восемьдесят второго, когда родилась дочь, минута в минуту, умер Брежнев. Тогда совпадение казнюсь мистическим. Я был далеко от Тбилиси и соучаствовал в родах по телефону. Но, как ни странно, такое ощущение, что знаю все подробности — столько раз мне их пересказывали.
День, когда родился сын, наоборот, помню фрагментами. Вот по лестнице спускается женщина с пятнами крови на белом халате, говорит: «Мальчик». Вот я хожу по больничному двору, ночь, с неба моросит, бормочу: «Сын, сын, у меня сын...» Нет сил радоваться. Вот едем с матерью домой, говорю таксисту: «У меня сын родился». Он равнодушно что-то отвечает.
На открытии выставки «Грибоедов и Грузия» в Музее искусств Грузии отхожу, сказав какие-то слова, от микрофона и вдруг слышу шепот в ухо: «Когда вы писали диплом, вами интересовался КГБ». Оборачиваюсь: за спиной стоит и смотрит в сторону с непроницаемым лицом профессор Михаил Георгиевич Гиголов, руководитель моей дипломной работы. Спасибо, профессор! Хоть и два года прошло, все равно спасибо!
Сразу скажу: не был, не состоял, не привлекался. С советской властью никогда не боролся. Хотел лишь одного — чтобы она меня не трогала. Но, видимо, и это слишком.
Был в Тбилиси молодежный клуб при горкоме комсомола, его устав состоял из единственной фразы: «В клубе существует демократия в разумных пределах». Уже из этого ясно, что горком работу с клубом провалил. Спасали положение всеми доступными средствами. Клуб напичкали провокаторами, и один из них предложил ввести в устав веселые пункты про изучение марксизма-ленинизма и строгую отчетность перед комсомольскими органами. Мы в ответ посмеялись, а вышло так, что посмеялись над марксизмом. И дело закрутилось. Занимался нами главный грузинский комсомолец товарищ Лордкипанидзе, который в будущей независимой антикоммунистической Грузии станет не то премьер-министром, не то председателем парламента.
Вспоминать все это в подробностях скучно. Я натурально изображал непонимание, почему кто-то должен контролировать, что я делаю, думаю, пишу и говорю. И кончилось это изгнанием из ВЛКСМ.
Но вышла промашка: решение проштамповали, когда я уже выбыл из комсомола самолично — по возрасту. Время, к счастью, было относительно вегетарианское, и никаких иных кар не последовало.
Газета «Железнодорожник Закавказья». Корреспондент, а потом заведующий отделом советского образа жизни (sic!). Трудно было сыскать для этого более достойного человека. Запас пофигизма помогает мне, не сильно загружая голову, сочинять огнеупорные очерки про тружеников, которые озабочены одним: как выполнить пятилетку в четыре года. Вокруг много смешного. Редактор Отар Виссарионович Бендукидзе летом, в жару, запирается в кабинете, отключает телефоны, раздевается по пояс и читает Гейне в подлиннике. Под рюмочку обожает рассказывать о своих военных подвигах — особенно как воевал с Японией. Здесь, дословно цитируя самого Бендукидзе, «в последний день войны, когда японцы сдавались дивизиями, взяли мы с одним евреем крепость. Еврею Героя дали, а мне ничего». Когда-нибудь, на пенсии, я напишу книжку под названием «Истории о Бендукидзе, рассказанные им самим», и это будет бестселлер.
На выставке русского рисунка примечаю набросок углем на серой бумаге. Подпись: «Капитан Карл Трауернихт (?). Художник Иван Хлябин (?)». В корнях моих есть и Хлябины, и Трауернихты-Трухниковы, и не отделаться от соблазнительной мысли, что получил привет от предков. Вопросительные знаки этой мысли ничуть не мешают.
Бегство из Тбилиси. Гамсахурдиа и все такое — подлость издыхающей КПСС, глупость военных, ханжество правозащитников. И вранье, вранье, вранье со всех сторон. Стены в городе исписаны антирусскими лозунгами, и уже полыхает в Абхазии и Южной Осетии. Но заезжие московские демократы с красными от кахетинского лицами умиляются с телеэкранов, до чего