Полный национального воодушевления Сандрик занял при Гамсахурдиа важный пост по части экологии. Я видел: он со товарищи стоит на превращенном в трибуну грузовике у Дома правительства на проспекте Руставели, а мимо шествует перегретая речами толпа.
Которые в галстуках горячечно толкуют про возрождение национальной культуры, но с митингов расходятся по домам и занимаются повседневными делами. Другие, которые попроще, про культуру помалкивают, но слов на ветер не бросают. Моя вполне русская, несмотря на смешение нерусских кровей, физиономия, притягивает их, как магнит...
— Это пена при наливе пива... — говорит мне Сандрик. И спрашивает через фразу: — Мне ты веришь?
— Тебе — да! — отвечаю я. но всем видом показываю, как мне плохо, плохо...
Я слишком занят своей бедой, чтобы понять: по-настоящему плохо не мне, а ему.
Бросаем все, отсекаем, как ящерица, ставший опасным собственный хвост, на который наступила чья-то нога. Перебираемся всей большой семьей в Тулу. Рухнула такая устроенная, такая замечательная наша жизнь.
Выжившая из ума бабушка Валичка воображает себя эвакуированной девочкой и ждет, когда приедет мама и заберет ее обратно домой.
Сандрик помогал таскать вещи и все повторял, что мы зря уезжаем. Я не спорил, я плохо соображал, что происходит. Какая-то часть меня умирала в те минуты. Перед тем как залезть в машину, я разрыдался. Ничего не мог с собой поделать. Было 30 июня 1990-го.
Через три года Сандрик покончил с собой. Его вдова разыскала меня в Москве. Мы сидели на Чистопрудном бульваре, был май, тепло, летал тополиный пух, бабушки выгуливали внуков.
Сандрик повесился на комнатных детских качелях. В ночь накануне Пасхи, когда, по поверью, самоубийце прощается страшный грех вмешательства вдела Божьего промысла. Его обнаружили только утром, вынули из петли, положили на диван, он лежал скрюченный, худенький, маленький, похожий на ребенка, на глазах медяки.
Тринадцатый год продолжается жизнь на два города. Каждую пятницу из Москвы, каждый понедельник в Москву. Каждый понедельник из Тулы, каждую пятницу в Тулу. Как-то я подсчитал, что объехал шесть раз вокруг экватора.
Иногда я кажусь себе лошадью, которую гонят по арене. Вперед — но по кругу. Я старался быть хорошим мужем, но давно оставил эту затею. Я старался быть хорошим отцом, но дети выросли, и мы плохо понимаем друг друга. Я старался быть хорошим сыном, но не смог дать родителям главного — спокойной старости. Меня не хватило на всех, и, значит, моя собственная жизнь никогда не будет устроена так, как я того хочу. Но если я сдамся и перестану нарезать в своем цирке бесполезные, на первый взгляд, круги, все сделается намного хуже.
Последняя электричка приходит в Тулу около полуночи, впритык к отходу от вокзала последнего трамвая, и я всегда боюсь опоздать. Это плохо сочетается с очевидной для меня вещью, что не время движется, а мы по раз и навсегда совершенному времени, — в нашем случае время и есть пространство.
Но люди так замусорили свои головы бытом, что уже не могут не переживать из-за чепухи вроде ушедшего последнего трамвая...
На этих словах заело пленку. Это был знак. Пассаж о времени — не худшая концовка. В меру глубокомысленная.
Проехали Ясногорск. В тусклом освещении заледенелого вагона закутанные в коконы одежд люди походили на персонажей голливудской антиутопии. И спящий солдат с острым кадыком, и тетка базарного вида с гигантскими клеенчатыми сумками, и господин в дорогом пальто, в каком противопоказано ездить в ночных электричках, и уголовная рожа, и припозднившаяся студентка с испуганными глазами, и пьянчужка в полосатой лыжной шапочке, и все, все, все, и даже машинист — каждый при ближайшем рассмотрении мог оказаться моим кровным родственником.
В заледенелом вагоне мы неслись по заледенелой стране.
Мы неслись, чуть отставая от расписания, и по привычке я опасался, что не попаду к последнему трамваю и придется идти пешком от вокзала до Площадки, а это не ближний свет.
Рукавом я протер в замерзшем окне кружок, надеясь увидеть хоть что-нибудь. Я думал о фреске, и казалось: усилие воображения — и она, знаменуя единство пространства и времени, раскроется во всей своей трехвековой протяженности — от горизонта до горизонта. Но мир за окном отливал черным глянцем. А потом я почувствовал движение за спиной, обернулся и увидел людей с фрески — всех разом и каждого в отдельности. И поразился обыкновенности их лиц.
Вот сивоусый пан Стефан Осадковский в жупане, сверкающем золотой нитью. А с ним сыновья Павел, Ксаверий, Тимофей, Болеслав и внук Анджей. Привет вам, ясновельможные паны!
Вот Самуил Яковлев со свитком Торы под мышкой. Вот кабатчик Василий Небитый, слоновщик Виспур, изразечник Никита Хлябин, пастор Свен Юхан Тальк и запорожский казак Матвей Смурный. И мурза Хаджи Ахмед, и янычар Махмуд, и ученик фармацевта Готлиб Карл Иероним по прозвищу Солдатик в не новых, но крепких башмаках... Добрый вечер, дорогие!
А вот супруги Дюшам и супруги Кальвини. И торговец Кемаль со своей Зухрой, и купец Арутюн с красавицей Тинатин, и португальский китаец Энрике Энрикиш с красавицей Лаурой, и Евстигней, дворянский сын Данилин, с красавицей Настасьей, и Тадеуш Осадковский с красавицей Маргаритой, и Ходжа Нефес с красавицей Шаандухт, и секунд-майор Петр Енебеков с Анфисой, урожденной Чмиль, которая вырядилась как на ассамблею к государю императору... Здравствуйте, любезные мои, рад видеть вас!
А вот лихой сержант Андрюшка Трухников с однокашниками Яковом Репьевым и Ильей Косоротовым, и алхимик Иоахим Галле, и владелец белого верблюда Масуд, и горе-фортификатор Алешка Барабанов, и метатели ножей Алексосы с первого по восьмой, и зеленщик Любим Копытов, и солдат Захар, и купец Лука Жаравин, и учитель математики Иоганн Фредерик, и письмоводитель Карп Силантьев, и ветеринар Франц Брюн, и кулачный боец Алексей Смурнов, он же Наумов...
И Архип Васильев, и Феодосий Барабанов, и Мирон Герасимов. От этих троих не отказаться, как не отказаться от части себя самого.
А вот Никита Алексеев, оставивший ноги в виноградниках Треббин, и герои двенадцатого года Андрей Енебеков, Денис Шульц, Лонгин Петров, Михаил Брюн и с ними пиит Павел Лысаков. И хирург Георгий Шульц, и плотник Тимон Малыхин, и моряк Максим Васильев, и филомат Влодзимеж Осадковский, и казак Филипп Петров, и синопский мулла Абдулла.
А вот и прапрадеды мои — инженер Андрей Быховец, путевой обходчик Трофим Кожинов, казаки Агафон Петров, Павел Малыхин и Макар Авдулин, винницкий помещик Григорий Осадковский, поп-расстрига