После подписания мирного договора Петр покинул армию и с малой свитой поспешил на север. Брошенное предводителем войско возвращалось несколько месяцев. Крымские конники пощипывали отступающие отряды. Русские огрызались: в днепровских камышах казаки заманили крымчаков в болотную ловушку и порубили; один татарин пытался уйти вплавь, но завяз в малахитовой жиже. Его вытащили и сначала, раздраженные бесконечными поражениями, хотели казнить, но потом передумали — связали, не дав отмыться от грязи, и взяли с собой. Какой никакой, а ясырь! Позже продали его капитану Семеновского полка, накупили горилки, созвали товарищей и погуляли вволю.
Капитан привез татарина в Санкт-Петербург и посадил для острастки в подвал; больно зол был пленник: сверкал глазами, бормотал проклятия, щерил зубы — и зарезал бы, попадись ему в руки нож. Говорить не желал, даже имя выманили обманом — звали татарина Девлетом. Предполагалось, когда татарин размякнет, определить ему место на запятках экипажа. Но полтора месяца на цепи ничего не изменили, и непонятно было, что делать дальше, какую иметь с пленника прибыль. Капитан подумывал отдать его в каменные работы, но тут случились именины у морского офицера Романа Кучина. И был Девлет, ради смеха украшенный лентами, в нахлобученном лакейском парике преподнесен в качестве презента.
Кучин оказался малым добрым, положил конец издевательствам. Оковы и парик с Девлета сняли, позволили, согласно татарскому обычаю, обрить космы на голове, одели в персидский халат. Наутро после новоселья Кучин явился с ним к другу-капитану, и Девлет с кривой саблей (по-прежнему сверкая глазами и скаля зубы) маячил за его спиной — охранял, стало быть. У капитана глаза лезли на лоб: угощал Кучина и за шпагу держался — побаивался бывшего узника. Обошлось; но чудилась капитану глумливая улыбка на тонких губах татарина.
А назавтра Кучин (опять с Девлетом за спиной) участвовал в пирушке в честь отъезжающего в Данию учиться фортификации племянника Алешки Барабанова. Погуляли знатно; пьяного Алешку закутали в шубы, закинули в сани, покричали вслед — проводили.
Голова кучинского племянника полнилась всякой всячиной, говорил он с напором, умело пускал пыль в глаза. Сам царь отличил его, назначил к иноземному учению, и многие прочили Алешке изрядное будущее.
[1712] В Копенгагене молодой Барабанов быстро истратился на местные удовольствия. Пустой кошелек придал ему наглости. Он явился к доктору Иосифу Якобсу, известному всем здешним русским, и без обиняков попросил взаймы.
Облик бывшего жителя Кукуя мало изменился под влиянием годов; он был, как и прежде, неулыбчив. В настольной его книге, «О природе вещей» Лукреция, закладка лежала на странице, где утверждалось, что «не для нас и отнюдь не божественной волею создан весь существующий мир, столь много в нем всяких пороков». Отцовское состояние Яковлев-Якобс употребил на поиски философского камня, увлеченный не столько жаждой богатства, сколько стремлением разнообразить скучное существование.
Он знал об опытах Луллия, Риппла и Ситония, изучил все известное о Николе Фламмеле и вел переписку с престарелым Гельвецием. Общие занятия сблизили Иосифа с Иоахимом Галле, бежавшим от испанской инквизиции иудеем. Жил Галле вдвоем с дочерью Августой. Однажды за Иосифом пришли: Галле умирал и звал его к себе. Августа рыдала у изголовья постели. В стороне стоял лекарь с тусклым лицом. Здесь же находился нотариус: Иосифу отписывалось все имущество с условием, что он женится на Августе.
Он наследство принял, получив среди прочего тетрадь в сафьяновом переплете с подробным изложением способа изготовления желтого металла, почти неотличимого от золота. Что же до Августы, то к моменту появления Барабанова она уже отдала Богу душу, оставив Иосифу сына Иоганна Фредерика, названного так в честь Гельвеция.
Разговор беспардонного русского недоросля и копенгагенского алхимика получился витиеватым. Но оба остались довольны: Барабанов обрел средства к существованию, а доктор Якобс обзавелся агентом для сбыта талеров, отчеканенных по рецепту Иоахима Галле.
[1714] Когда Барабанову до возвращения на родину оставался год, в Санкт-Питербурх прибыли два восточных человека.
Туркмена Ходжу Нефеса прислал астраханский губернатор с вестью о найденном в Амударье золотом песке. По словам туркмена, хитроумные хивинцы отвели реку с золотоносного русла, и теперь она, некогда впадавшая в Каспий, катит воды в Арал. Появление Ходжи Нефеса предопределило судьбу Андрея Трухникова и товарищей его Репьева и Косоротова.
А вслед за ним вместе со слоном, подарком персидского шаха царю Петру, явился зверовщик Ага-Садык. Слона подвели к царскому дворцу и заставили преклонить колена. Но царю было не до экзерсисов невиданного зверя. Он готовил экспедицию к Або-Аландским шхерам. В мае русская флотилия под командой генерал-адмирала Федора Апраксина вышла в море. Кучин командовал скампавеей, и Девлет, как всегда, находился при нем.
У полуострова Гангут наткнулись на шведский флот. Долго маневрировали, пока Бог не показал, на чьей Он стороне. Установился штиль: тяжелые корабли шведского шаутбенахта Эреншельда застряли в Рилакс-фьорде с обвисшими парусами. И тогда тридцать пять маневренных скампавей по-над берегом скрытно обошли на веслах Гангут и ударили по шведам. В жарком абордажном бою на шведском флагмане «Элефант» как страшное видение размахивал саблей русский матрос в пестром халате. Хищно горели глаза на скуластом лице, плотоядно сверкала сабля, звериные звуки издавши рот. Когда швед подобрался к русскому капитану и замахнулся гарпуном (каким охотятся на крупного морского зверя), матрос в халате опередил его — ударил саблей промеж рыжих бровей; и еще раз ударил устоявшее на ногах, но уже полумертвое тело — точно вслед первому удару, и белобрысая голова развалилась надвое.
В последний миг боя на корме «Элефанта» рухнуло изображение слона. Победа русских была полная. Шведы потеряли десять кораблей и многих моряков, шаутбенахт сдался в плен. России открылся путь к овладению Финляндией, а Девлету к свободе. Спасенный Кучин отдарился за свою жизнь вольной, дал денег на обзаведение хозяйством, и к осени в петербургской Татарской слободе, что раскинулась за кронверком Петропавловской крепости, появился новый житель. Когда-то, шестилетним мальчишкой, он пинал в прикрымской степи черепушку Евстигнея Данилина. От домишки Девлета до Триумфальной пирамиды, воздвигнутой на Троицкой площади в честь гангутской победы, было рукой подать.
Уже и праха не осталось от Евстигнея Данилина, и род его пресекся на сыне Федоре. Замешался Федор в стрелецкий бунт, и хотя не на первых ролях, все равно урезали язык, клеймили и сослали в каторжные работы. Сгинул где-то на Валдае, и следов не осталось. Доставшуюся ему от отца земельку, крестьян и дворовых людишек отобрали в казну да тут же отписали отличившемуся в подавлении