Жили, как раньше, ни в чем не нуждались — Головин помнил Данилина по крымским походам и распорядился его метрессу не притеснять. Но по осени головинский управляющий велел им ехать в подмосковную, дорогой Настасья простудилась и в три дня померла. Фекла осталась одна. В пятнадцать ее отдали замуж, а в шестнадцать она стала вдовой. Потом появился шанс сделать карьеру наподобие материнской — сын Головина, молоденький офицер, младше Феклы, заехав в имение на пару недель, влюбился в нее по уши и надумал взять с собой в Санкт-Питербурх. Дворня донесла об этом старому барину, и тот немедля, от греха подальше, выдал ее замуж под Тулу — там у Головиных тоже были деревни. Вскоре эти деревни перешли к промышленнику Никите Демидову, и нового мужа Феклы определили на "вододействующий" чугуноплавильный завод. Там он и погиб жуткой смертью, оказавшись на пути выплеснувшегося из ковша жидкого чугуна. Фекла в неполные двадцать лет овдовела второй раз.
Затем ее приметил выписанный из Голландии инженер и с молчаливого согласия заводского начальства взял к себе в дом. Два года прожила с голландцем почти мужней женой, пока не случилось новое несчастье. Затеяла пироги и недоглядела, как выпал уголек из печи. Когда занялось, кинулась тушить, но — поздно: и дом не спасла, и сама обгорела. Волосы опали пеплом, голый череп покрылся язвами, лицо сморщилось, превратилось в печеное яблоко. Бабка-ворожея врачевала раны деревянным маслом, травы прикладывала — выходила... Но зачем жить такой — непонятно. Голландец даже не взглянул на нее. А тут как раз Демидовы учредили богадельню для увечных работных людишек; отправили Феклу туда помирать. И померла бы, внезапное уродство проклиная, но в следующем году привезли в богадельню парня, придавленного на руднике осыпавшейся породой: красавец, косая сажень в плечах, а глаза не видят... Звали парня Григорием Гореловым, пригнали его из-под Воронежа; жил на свете один-одинешенек, родителей не помнил — нашептали ему, что были они раскольники-самосожженцы (оттого и записали Гореловым), да он в такую жуть не поверил. Стала Фекла за ним ходить, и сладилась у них любовь.
Обитали они при той богадельне насколько возможно в их положении счастливо, [1715] родили сына Афоньку и дожили до глубокой старости.
В 1127 год хиджры в месяц шаабан, именуемый правоверными ал-муаззам — «почитаемый», в «белую» ночь накануне дня перемены киблы, когда сотрясается дерево жизни и дни людей, чьи имена записаны на опавших листьях, обретают предел, час в час с Афонькой, родился Мансур, правнук Кемаля и Марии Осадковской. В шестнадцатый день месяца, по окончании поста, закатили пир. Когда острый, похожий на луну в первой четверти кривой нож перерезал горло жертвенного барана, Тадеуш Осадковский, как всегда, находился в дороге.
В битве при Денене его правую руку нашла сабля французского драгуна; левой он зажал хлещущий кровью обрубок и смотрел, как еще живые пальцы лежащей на земле руки скребут эфес шпаги. Залечив культю и пристроив на место кисти железный крюк, он решил поскорее добраться до Маргариты — и всячески оттягивал этот момент, переезжая из города в город и часто удаляясь от цели. Логики в его поступках было мало, он вообще был странный — всегда странный. Жесткий, даже жестокий человек уживался в нем с романтиком, тяга к изощренным приключениям сочеталась с ленью, тщеславие с самоуничижением, щедрость с расчетливостью, доходящей до скаредности, а подъемы духа чередовалась с приступами нравственной слабости, когда самое темное в человеке выходит наружу. На его совести были смерти, но еще больше людей он от смерти спас. Он не был добр, но старался быть справедливым, а несправедливым бывал чаще всего к себе.
Теперь он, наконец, возвращался в Буду по местам, которые совсем недавно были ареной борьбы за Испанское наследство. Он пролил кровь, очень много крови, — значит, заслужил хотя бы маленький кусочек этого наследства, которое делили и никак не могли поделить европейские монархи; однако пересекая изрядно увеличившиеся после войны владения Габсбургов, не испытывал никаких чувств — словно эта война не имела к нему отношения. То ли ранение было причиной, то ли возраст, но в последнее время Тадеуш Осадковский жил с постоянным ощущением усталости. А усталому нужен дом. Пятидесятитрехлетний утомленный жизнью калека возвращался доживать.
В Буде прекрасной мадьярки Маргариты он не нашел. И не нашел дома, в котором прожил свои лучшие три года, — на его месте возводили какие-то стены. В ближайшей харчевне ему рассказали о пожаре, а когда вино развязало языки, добавили, что пожар был не случаен, — отец и братья Маргариты примкнули к Ференцу Ракоци и после решающего поражения от габсбургских войск бежали с ним в Россию. Там же, вероятно, следовало искать и Маргариту. Тадеуш расплатился, сел на коня и поехал дорогой, которой возили столь любимое русскими царями токайское. Он взбодрился — цель отдалилась и, значит, жизнь, продолжалась, а находиться в пути было его обычным состоянием.
Но проезжая Львов, как будто забыл о Маргарите и повернул на юг, к Каменцу. В ясный осенний вечер, когда желтеющие листья, если смотреть на них против заходящего солнца, кажутся черными, он въехал в город, в котором родился. Изношенный мешочек сердца изнемогал, почти не бился, ибо среди листков, оторвавшихся от дерева жизни в ночь на пятнадцатое шаабана, был и его листок. Сердце остановилось, когда Тадеуш Осадковский спешился на раскисшей обочине, с которой начал путешествие по жизни с дорожным ранцем за плечами. Местные жители подобрали труп, закопали на краю кладбища в безвестной могиле, и долго еще ходила по окрестностям легенда о мертвеце с раздвоенным железным крюком вместо руки, который по ночам поднимается из-под земли, но никого не трогает и все ищет, ищет чего-то.
В осень 1715-го случилось еще несколько смертей. В сентябре, в первый морозный день, утонул при переправе через Неву Иван Хлябин, в начале жизни иконописец, позже назначенный расцвечивать корабли на воронежских верфях, а с основанием Санкт-Питербурха приписанный к «гридорованному», то бишь гравировальному делу в тамошней типографии. Тело не нашли, панихиду справили в Симсоновской церкви. Сыну его Ефиму, ученику Славяно-латинской академии, что обосновалась в московском Заиконоспасском монастыре, сообщили о гибели отца с большим опозданием. Чуть позже оспа унесла жизнь Алексоса, сына Алексоса-Юсуфа. Второй Алексос хорошо метал нож, но сверх этого ничему не выучился; впрочем, среди своих был человек уважаемый. Умение владеть ножом он сполна передал сыну, тоже клефту и тоже Алексосу, и