Встречали Бековича-Черкасского с восточной пышностью. Глашатаи бежали впереди кортежа, кричали гортанно, жаркий воздух дрожал от пронзительных трубных звуков. Под проживание князю со свитой отвели богатые покои, в коих столы ломились от фруктов и сладостей. Во дворе то и дело предсмертно блеял барашек; не гас огонь под громадными котлами, в которых варился рис. Дни летели, как во сне, Андрей Трухников пил-ел, валялся на мягком диване, нежился в знаменитых банях, построенных Ануш-ханом. Но больше всего ему нравились рынки: многоцветные, забитые под завязку товарами, дешевые. И люди вокруг были радушные, улыбчивые. Хотелось веселится вместе с ними и делать им приятное. Он неожиданно оказался в раю.
Командиры отрядов, разошедшихся по городам ханства, наперебой сообщали о гостеприимстве хивинцев. В одном из донесений упоминался выкупленный у местного князька прапорщик Репьев. Бекович-Черкасский радовался, что все решается по-хорошему, и ради мира не корил хивинцев за пропавшие посольства. И не торопил: переговоры шли по-азиатски церемонно, неспешно. А в это время во исполнение тайного приказа Шах-Нияза точились ножи. Повсюду в один и тот же недобрый ночной час ханские воины напали на потерявших бдительность русских и перебили почти всех. Андрей услышал шум, вскочил раздетый, схватил сержантскую алебарду. А в двери уже валила визжащая орда. О, как он бился — доблестному Карлу фон Трауернихту не было бы стыдно за сына! От покоев князя его оттеснили, но он по трупам проложил путь на галерею, спрыгнул со второго этажа и, круша по дороге все живое, понесся к казачьим шатрам, откуда слышались звуки боя. Наперерез ему побежали воины с копьями, он свернул вбок, запетлял, нанося без разбору удары, и не понял, как попал в переулок с глухими заборами. Шум толпы притих, на мгновение он решил, что оторвался от преследователей, перевел дух, и тут с обеих сторон переулка хлынули люди с факелами, не воины — обычные горожане, те самые, что радушно улыбались на рынках. Андрея окружили, прижали к стене — камни посыпались градом. Он выронил алебарду, упал, закрывая голову окровавленными пальцами. Но явились стражники, древками копий разогнали горожан и поволокли Андрея в яму, куда через решетку заглядывали крупные южные звезды, каких не видно даже в Брюсов телескоп!
Жизнь продлилась ненадолго: утром его с другими несчастными. которым не повезло погибнуть сразу, повели на казнь. Тела оттаскивали в сторону, и они понемногу образовали гору; головы воздевали на копья. Ветер, по обыкновению, полировал принесенным из пустыни песком деревянные колонны Джума-мечети. Зависшее в зените солнце уже раскалило майоликовые облицовки зданий, когда Андрей дождался своей очереди. Последней покатилась голова князя Бековича-Черкасского, и ее тоже насадили на копье, и по древку заструилась, высыхая, кровь. Хан Шах-Нияз встал с убранного драгоценными камнями кресла под балдахином и перебрался в носилки. С утра нездоровилось, сердце билось где-то у горла, и хотелось прохлады.
Едва ли несколько десятков русских спаслись в беспощадной сече. Питербурха весть о гибели Бсковича-Черкасского достигла поздней осенью. Царь погоревал и отложил среднеазиатскую политику на потом. Но долго еще по одному, по двое выбирались из хивинской западни русские ратники.
[1718] В следующее лето казаки привезли в Астрахань подобранного в степи безумного человека, в котором узнали прапорщика Репьева. Бедолагу взяли из милости на двор к губернатору. Жил тихо, в минуты просветления писал безадресные письма. Прижитого от него дворовой девкой мальчишку Захарку записали в крепостные.
Смерть прапорщика никого всерьез не огорчила. А вскоре после того, как его закопали в общей могиле, в Астрахани объявились майор Тевкелев и подпрапорщик Косоротов, отправленные Бековичем-Черкасским в Индию. В персидском Астрабаде их бросили в темницу, где и сгнили бы, да вмешался Артемий Волынский, русский посол при шахе, выкупил соотечественников. Отнятые у пленников вещи достались стражникам; часы брата Меркурио прошли через несколько рук, и наконец на базаре в Исфахане их купил богатый армянин Арташес младшей дочери на забаву.
Тяжело пережил гибель хивинской экспедиции Петр Енебеков. Болезнь, уберегшая его, быть может, от плахи, отступила (хотя иногда немели пальцы), но на службу больше не ездил. Перед отставкой его запоздало произвели в секунд-майоры. День-деньской он проводил на завалинке; облысел, отрастил висячие усы и приобрел сходство, в особенности когда надевал халат, с мурзой Хаджи Ахмедом. Сын Помка рос и уже вовсю погонял деревянную лошадку.
[1721] В сентябре объявили о Ништадтском мире, увенчавшем победу в Северной войне и содеянный Петром «метаморфоз» России. Празднества пошли чередой: громыхали пушки, фейерверки пронзали небеса огненными фонтанами, народ толпился на площадях, где на гигантских кострах жарились целиком быки с позолоченными рогами и стояли бочки с вином. Не забыли прежних героев: 4 ноября во двор к отставному секунд-майору явился нарочный с приглашением к губернатору на праздничную ассамблею в честь ништадтских переговорщиков Брюса и Остермана. Из сундука извлекли зеленый мундир, начистили пуговицы, подлатали траченные молью места. Петр Енебеков надел парик, которым в последнее время пренебрегал, поцеловал сына и отбыл. Вернулся заполночь просветленный, долго молился. Жена уложила его, погасила свечу. И почти сразу проснулась от мужниного крика: секунд-майор продолжит воевать. Опять заснула и под утро снова проснулась — от чего непонятно, беспричинная тревога накатила. Прислушалась — за окном свистел ветер и как будто звонили колокола, но в доме было тихо, покойно; в углу, за ширмой, посапывал Помка. Встала поправить сыну одеяло, и тут — показалось — на дом посыпались камни. Сын заплакал с испуга, бросилась к нему, прижала к себе. Снова заколотило по крыше, по Петр не пошевелился. Не выпуская сына из рук, Анфиса потормошила мужа: ни ответа, ни движения. Томимая страшным предчувствием, посадила сына на постель рядом с отцом, зажгла свечу и — увидела оскаленный неживой рот. Закричала, упала мужу на грудь, а ветер, как взбесившийся, бил, бил по крыше, по стенам, по окнам. Рассыпалось оконное стекло, злой холодный воздух влетел в комнату, вода плеснула под стеной. Лихорадочно, почти не соображая, Анфиса одела сына, оделась сама и опять села возле окоченевшего тела. Вода все прибывала, на полу уже было по щиколотку...
Их спасли приплывшие на лодке работные люди.
Это было самое сильное