[1722] А через несколько месяцев беда пришла в дом армянского купца Арташеса. Кочевые племена афганцев-гильзаев, как лава из прохудившегося вулкана, залили империю Сефевидов. Пал Исфахан, началась жуткая резня. Державшие в своих руках персидскую торговлю армяне, жители района Джульфа на левом берегу Зайендеруда, покинули несчастную столицу, но Арташес замешкался — подвела жадность. Ночь без сна грузили на арбы добро, и, когда запрягли быков и приготовились выехать за ворота, оказалось, что бежать поздно: гильзаи под стенами города. Отдуваясь, толстый Арташес поднялся на крышу, откуда хорошо просматривались купола на площади Мейдане-Шах. Горела Шахская мечеть, западнее нее стлался дым над дворцом Али-Капу, и самое страшное — по мосту Аллаверди-шаха к Джульфе неслись всадники. Задыхаясь от страха, Арташес скатился во двор, заметался между арбами с дорогим сердцу скарбом, придавая законченность картине всеобщего ужаса. И вот уже конское ржание раздалось за забором. Миг спустя в ворота тяжело ударили.
— Откройте! — приказал Арташес слугам. — Все равно придется открыть!
А сам опустился на ступени — ноги не держали. Во двор въехали всадники в запыленных чалмах. Спокойно, будто не замечая Арташеса и слуг, осмотрели арбы, удовлетворенно поцокали языками; одни распахнули пошире ворота и вывели быков, другие, все также не обращая внимания на хозяина, направились в дом на крики стенающих женщин. Арташес устремился за ними, и тогда шедший замыкающим гильзай сделал короткий взмах, и — Арташес провалился в темноту.
Он очнулся ночью, на террасе, в липкой кровавой луже. Стояла тяжелая тишина, пахло горелым, небо освещали пожары, и звезды трепыхались в дыму, как рыбы в сети. Арташес поднялся на четвереньки; померещилось: кто-то есть на нижнем этаже. Держась за стену, он дошел до сардаба, бассейна под домом, нащупал светильник, изрядно повозившись, зажег. О, ужас — в воде плавали трупы слуг!
Всю ночь он то ходил, то, когда оставляли силы, ползал по дому — звал жену и дочерей. Но они пропали бесследно.
[1723] Прошли месяцы. Гильзаи отхлынули, как уходит после разлива разбойничья мутная вода; рана на лице Арташеса превратилась в безобразный шрам, пересекающий лоб, переносицу и верхнюю губу. Ополовиненный нашествием, прежде шестисоттысячный Исфахан восстанавливался — в город опять пошли торговые караваны. С одним из них приехала женщина, вечером она постучала в ворота Арташеса. Слуга впустил ее; она выпростала из-под паранджи руку с песочными часами и так предстала перед Арташесом. А он не узнал под паранджой свою младшую дочь Варденик! Гильзаи отделили Варденик от матери и сестер и продали пожилому кочевнику Масуду, который возил ее на белом верблюде; а потом девочка сбежала, и ее подобрали караванщики.
Когда Варденик скинула паранджу, Арташес заголосил от счастья, как баба; но тут дочь повернулась в профиль, и он увидел живот — и живот был огромен! Как же он сразу не заметил: живот был больше всей остальной Варденик?! Наутро Арташес позвал слугу — их разговор легко реконструировать, исходя из дальнейших событий. Слуга получил средства для обзаведения собственным хозяйством и повел Варденик под венец. Доол и зурна звучали нерадостно, хотя невеста в специально сшитом широком платье танцевала как ни в чем не бывало.
Рожденную в шестой день месяца сафар смуглую девочку назвали древним армянским именем Шаандухт.
В славном городе Баку, недавно отошедшем от Персии к России, этот день выдался жарким. Прапорщик Косоротов, накануне вернувшийся из тяжелой двухнедельной рекогносцировки, до вечера пролежал в гамаке под навесом. Рядом на столике истекала соком располосованная на части дыня.
[1724] Спустя десять месяцев в Александро-Невский монастырь доставили водным путем мощи его небесного покровителя. Царь сам правил лодкой, которая везла святые кости. При коленопреклоненном народе под пушечную пальбу гроб перенесли в только что освященную Александровскую церковь. (С тех пор обыкновенных секунд-майоров на монастырском кладбище не хоронили, разве что случайно. Могила Петра Енебекова не сохранилась. А у входа в Александровскую церковь после революции закопали большевиков Либхина, Фишмана и Марусю Мудрецову.)
...Среди прочих кланялся мощам камергер Виллим Монс, покровитель Флорентины Барабановой. На нем был отороченный серебряным позументом бархатный кафтан, парчовый жилет, вышитый серебром пояс, шелковые чулки и башмаки с серебряными пряжками, а на голове пуховая шляпа с плюмажем. Картину дополняли перстни на холеных пальцах. Небывалых высот достиг этот ничтожный франт. Как бы само собой в руках Монса сосредоточилось управление собственностью императрицы — всеми ее имениями и людишками; и даже монастырские обители, бывшие под покровительством ее величества, присылали ему финансовые отчеты; от него зависел прием на дворцовую службу, назначение жалованья, раздача наград и пособий; он же разбирал челобитные на имя Екатерины, вел переписку с поставщиками, ведал устройством увеселений. Монс неотлучно сопровождал императрицу, и не то удивительно, что красавец камергер забрался в ее постель, а то, что царь явил необъяснимое простодушие и так долго не замечал очевидного.
Нам Монс интересен лишь тем, что его падение повлияло на судьбу Флорентины Барабановой. В вину фавориту вменили конечно же не прелюбодеяние, а взяточничество и казнокрадство. Осудили наскоро, на стенах петербургских домов развесили прокламацию: «...16-го числа сего ноября, в 10 часу пред полуднем, будет на Троицкой площади экзекуция бывшему камергеру Виллиму Монсу, да сестре его Балкше, подьячему Егору Столетову, камер-лакею Ивану Балакиреву...», и точно в назначенное время голова Виллима Монса скатилась под ноги палачу. Егора же Столетова как пособника казнокрада били кнутом и сослали на каторжные работы в крепость Рогервик.
Флорентина Барабанова с восьмилетним сыном опять оказались на улице. Сбережений хватило, чтобы снять лачугу на окраине; вдовьей пенсии из средств Монса ее тотчас лишили.
[1725] В празднование нового года Флорентину будто бы видели пьяной вблизи солдатских казарм среди непотребных девок. На Крещение она ушла из дому — пообещала сыну вернуться с медовым пряником и не вернулась никогда. Феодосий остался сиротой...
А в Зимнем дворце, тяжко мучаясь, умирал император. После казни Монса он побывал на Олонецких заводах, где самолично выковал пару пудов железа. Назад возвращался водой. Когда поравнялись с полузатопленной баркой, первый бросился спасать тонущих солдат и с полчаса пробыл по пояс в ледяной воде. Застудил без того