Теперь он наконец оставил убежище, нанял на деньги священника каик и переправился на другой берег пролива. Дорога до родных мест по восточному побережью Мраморного моря предстояла неблизкая, но она казалась Алексосу-Юсуфу (быть Юсуфом ему оставалось недолго) легче легкого. Гордый своим хитроумным планом, он вроде бы удалялся от Греции и в то же время приближался к ней. Где-нибудь в месте соединения Мраморного моря с Эгейским он рассчитывал пристать к рыбакам с греческих островов или на худой конец выдать себя за торговца и сесть на корабль.
План почти сработал: с торговым караваном он дошел до Измира и договорился с моряками. Но когда фелюга готовилась отойти от пристани, Алексос (он как раз переставит быть Юсуфом) перехватил взгляд внимательных глаз. И тотчас к сходням побежали стражники — могли он предположить, что люди Маврокордато узнают его в самый последний момент?
Спасения не было, и Алексос (тут уж совсем пропал резон ему оставаться Юсуфом) бросился в море, и волны Измирского залива сомкнулись над ним.
Стражники страшно огорчились, что упустили добычу. Они бегали по пристани, собирались кучкой и вглядывались в воду, о чем-то перешептывались и снова разбегались. Наконец сообща решили, что беглец утонул, и угомонились. Неторговый представитель Маврокордато, человек по имени Кемаль, узнавший грека-убийцу, рыскал по берегу до темноты и отправился восвояси, лишь когда солнце свалилось в море. Дома его ждали темноволосая жена-турчанка и светловолосая жена-славянка, купленная осенью на невольничьем рынке. Новая жена, звавшаяся когда-то Марией Осадковской, обладала неоспоримым достоинством — широким задом, расплющенным за годы сидения на скамьях каменецкого костела. Именно это, надо полагать, привлекло в ней Кемаля, и он, порой совсем забывая про первую жену, все свое внимание уделял Марии, которую теперь звали Зухрой. Жена-турчанка неистово ревновала, и Кемаль, вспоминая ее ломающийся голос, не без оснований предполагал, что в скором будущем дебелую Зухру ждут серьезные неприятности. Ему было муторно от мысли, что придется заниматься женскими дрязгами. [март 1673; февраль 7181; адар 5433; зу-л-каада 1083]
Глава И десятеричное (II),
упраздненная ради экономии бумаги.
В ней сообщалось
о подвигах во время второго Чигиринского похода
отца и дядьев Алексея Смурного
и как приветил их гетман Самойлович,
о жизни Алексоса-Юсуфа у хиосских пиратов
и его гибели на турецком колу,
о скитаниях Василия Небитого и пастве старца Савватия,
который признавал за огнем великую очистительную силу,
о том, как росла сиротой Мари Дюшам
и как попрошайничал сын Василия Небитого — Архип;
отображалось в подробностях
обнаруженное Евстигнеем Данилиным в Горелках
сплошное разорение и как он вывез оттуда
Настасью, девчонку лет трех;
рассказывалось о конкуренции кукуйских виноторговцев,
обучении Ивана Хлябина в Оружейной палате
и жизни Тадеуша Осадковского у иезуитов;
упоминались турок Кемаль и его жены,
сын Хаджи Ахмеда — Енебек,
воспитанный в семье оседлых калмыков,
афганец Масуд, хозяин белого верблюда,
а также владельцы песочных часов
с надписью MEMENTO MORI в период
с месяца сафар 1083 года хиджры по июль 1687 года от Р.Х. —
Алим, Надир, Фрол Клеймо, Кирсан и Усунгур;
живописалась свадьба
исфаханского купца Арутюна
и тифлисской красавицы Тинатин;
перечислялись строения архитектора Джакомо Кальвини,
одинаковые, как табуреты;
совершался экскурс в родословную Барабановых
и в красках изображался праздник
в семье персидского слоновщика Мехди
по случаю рождения сына Садыка;
а в финале
выводился на сцену янычар,
чья внучка Улдуз станет третьей женой тимариота Мансура,
и говорилась пара слов о пасторе Свене Юхане Тальке,
чей внук Юхан Адольф появится
в главе ГЛАГОЛЬ
Глава БУКИ (III),
которая начинается бесславными Крымскими походами
и взятием Азова заканчивается
Дикое поле — Урочище Зеленая Долина — Освенцим — Белый Скит — Москва — Ярославль — Воронеж — Азов
[август 1687; август 7195; ав 5447; рамадан 1098] Тринадцатилетний мальчик прыгнул в море и вынырнул с дурашливым воплем — на мелководье неподалеку от Марафона. Звали его Алексосом, но уж никак не Юсуфом. Он был как две капли морской воды похож на своего отца, тоже Алексоса, которому когда-то, у турецкого берега, посчастливилось уйти от преследователей. Впрочем, Алексос-старший шестой год лежал в могиле.
Мальчик вдохнул воздух, а в тысяче верстах на северо-восток его тезка запорожский казак Алексей Смурный, двадцати трех годов от роду, вытер потной рукой пыль со лба, вытряс из фляги последнюю воду, и в этот миг под ним зашатался, опустился на колени, завалился на бок конь. Был полдень, палило солнце. Алексей потянул узду, но сразу понял — бесполезно. Конь косил круглым глазом, подрагивал ноздрями, и густая розоватая пена тягуче текла из его рта; конь умирал. Алексей снял сбрую, седло, положил все это себе на голову и пошел прочь. Он отошел далеко от места, где оставил коня, а все казалось ему, что слышит, как тот хрипит, бьется в агонии. Путь Алексея Смурного лежал на Дон.
Не хватило Смурным места на земле. Когда-то отец и дядья Алексея ходили со Стенькой Разиным в Персию, но вернулись домой голее, чем были. На обратном пути братьев поразила хворь — холера не холера, а что-то похожее. Казаки убоялись заразы и бросили их на попечение рыбаков, а сами дальше пошли, к Астрахани. Хворь прошла, а обида на товарищей — что ушли и не поделились добычей — осталась. В дальнейших Стенькиных проделках Смурные не участвовали и чисты