В общем, он вел обыкновенную жизнь польского пана, разгульную и беспросветную. К сорока годам пан Анджей трижды женился, но благоверные не задерживались на свете. Когда на семейном погосте появилась третья могила, пан Анджей сделал перерыв и снова пошел под венец, перевалив на седьмой десяток. Юная жена не замедлила забеременеть, разрешилась мальчиком и отдала Богу душу, занемогши родильной горячкой. Дочкам от прежних жен было уже за двадцать, но замуж они не торопились. Толстые, некрасивые, чересчур набожные, однажды они огорошили отца сообщением, что готовят себя к монастырской жизни. Пан Анджей плюнул с досады на пол, растер сапогом и с тех пор старался их не замечать. Вот к этим-то нянькам и попал лишившийся матери младенец, при крещении получивший имя Тадеуш.
Странный рос мальчик, бледный, молчаливый, — он все время о чем-то думал. Отец держал его при себе, усаживал за стол, когда приезжали гости, мелкая каменецкая шляхта. Бритоголовые паны бахвалились, ругали ростовщиков, грозились, если придут турки, гнать их аж до Стамбула и оторвать хвосты их лошадям, а самим туркам головы. Напившись, пан Анджей забывал о сыне, и тогда сестры выхватывали мальчика из толпы разгоряченных гостей и тащили на свою половину, где умиротворенно пахло ладаном. Тадеуша усаживали на подушки и в три голоса читали Евангелие. Он слушал, и глаза слипались; сестры теребили его, и он научился спать с открытыми глазами. В снах разгул пьяной, пропахшей потом и табаком шляхты накладывался на евангельские сюжеты, и воскресший Лазарь выходил из склепа в несвежем, как у отца, жупане и просил горилки.
В год, когда турки приступом взяли каменецкую крепость, Тадеушу Осадковскому исполнилось десять лет. Пан Анджей был в параличе, ни жив ни мертв, — с постели встать не мог и только мычал, когда османы выносили из спальни добро; оно и к лучшему — пощадили его, немощного. А кое-кого из друзей пана Анджея, обещавших лишить турецких лошадей хвостов, повесили в назидание прочим шибко гонористым панам. Дочери прятались на своей половине, да без толку: и туда вошли турки, узрели расплывшиеся формы, усугубленные широкими сарафанами, радостно загалдели, зачмокали губами. Выволокли толстомясых во двор, забросили, как мешки, на лошадей — и поминай как звали; больше не видел Тадеуш сестер.
Немногочисленных слуг турки частью перебили, частью те сами разбежались. Из дворни при Осадковских остались эконом с супругой: они и пана Анджея выхаживали, и за юным паненком приглядывали. И вели себя как хозяева; а когда пан Анджей преставился и его грузное тело перенесли на стол — тот самый, за которым любила пировать каменецкая шляхта, перебрались в панскую спальню.
В ночь после похорон дом заполыхал с трех концов; эконом с женой голяком выскочили наружу. А паненок в бараньем полушубке и сапожках на меху, со шляхетской грамотой, предусмотрительно положенной в ранец вместе с краюхой хлеба и куском копченой свинины, пошагал по раскисшей дороге куда-то на запад.
В Москве февраль выдался снежным: за ночь наметало так, что утром двери отворяли с трудом.
Самуил Яковлев смотрел в окошко на отвесно падающие снежинки и думал о судьбе. Кто бы предсказал ему, шкловскому еврею, делавшему мелкую коммерцию в обозе польской армии и в таком качестве попавшему в русский плен, что через семнадцать лет он станет выполнять торговые поручения царевых бояр? Очень кстати на Руси полюбили токайское! Не успели русские с поляками заключить мир, а винный обоз уже отправился в далекий путь. По Смоленской дороге через Можайск, Вязьму, Дорогобуж и Смоленск добирались до литовской границы, далее путь лежал по землям Великого княжества Литовского, коронной Польши — и, наконец, Венгрия.
А на литовских землях стоял родной Шклов, еврейская община которого издавна промышляла виноторговлей.
Среди земляков-единоверцев у Яковлева нашлись партнеры: встречались на границе, перегружали бочонки в яковлевские подводы, и он не мешкая отправлялся назад. Оборачивался быстрее иных торговцев и с такой, казалось, малости разбогател. Нынче у него был дом на Кукуй-слободе, полный амбар припасов, богатый выезд и расположение русских вельмож: сам князь Иван Андреевич Хованский, в бытность смоленским воеводой, приглашал Самуила в свои покои и беседовал подолгу.
Но одного у виноторговца не было и быть не могло — детей. Мальчиком его угораздило встретить на узкой дорожке пьяного ландскнехта и получить ногой в пах; всего-то один не самый сильный удар, но яички стали усыхать. В последнюю поездку Самуил привез из Шклова шестилетнего Иосю, словно в зеркале отлитую свою маленькую копию; это сходство и решило дело. Ребенок принадлежал к дальней и бедной родне Самуила; он рано потерял родителей, и его опекуны с радостью избавились от обузы. Уже в Москве Яковлев записал его сыном, и теперь Иося, одетый в длиннополый черный кафтанчик, чинно сидел рядом с ним и смотрел, как падает снег. Была суббота, девятый день месяца адара, и работать не полагалось.
А у Никиты Хлябина в эту субботу случилась маета; из Каменного приказа затребовали мастера-изразечника ради украшения печей в новых палатах бояр Милославских, и выбор пал на него. Ехать не хотелось: слабогруд стал с годами, кашель донимал, — но деваться некуда. Посему, как отстояли заутреню, начались сборы. С собой взял восьмилетнего сына Ивана, младшего в семье, — до Ивана Бог давал одних дочерей. Склонности к изразечному делу сын не выказывал, но изрядно рисовал углем на досках, и лучшие ярославские богомазы сулили ему завидное будущее. В Москве Никита собирался бить челом жалованному живописцу Федору Евтихиевичу Зубову, чтобы взял сына в учение.
Человек, зарезавший драгомана из рода Маврокордато, в этот день перебрался через Босфор на азиатский берег. Его искали по всей Турции, а он даже не пытался покинуть Фанар и все эти месяцы прятался в доме православного священника. Тот сильно рисковал, но он был греком и, не одобряя убийства драгомана, как не одобрял убийства вообще, посчитал необходимым помочь соотечественнику. Ибо убийца тоже был греком, хотя носил турецкое имя Юсуф, которое получил, приняв ислам; в прежней жизни его звали Алексосом. С драгоманом их пути пересеклись неслучайно — ради этой встречи Алексос-Юсуф принял чужую веру и позволил подвергнуть себя обрезанию. Он нанялся в услужение к Маврокордато и затаился в ожидании случая распороть клинком жирное брюхо драгомана. Когда случай представился. Алексос-Юсуф не оплошал. Брюхо драгомана лопнуло, как спелый арбуз, и