— Что ж вы делаете, окаянные?!
Никто его не слушал: стрельцы бились с посадскими не на жизнь, а на смерть. И ладно бы еще — разгромили кабак. Но когда Василий, мужик нехлипкий, одного толкнул, другого поволок к выходу за козлиную бороду, не в меру ретивого третьего саданул, что было сил, и сам получил в ответ по скуле, — вдруг откуда-то из-под ног выполз ярыжка и возопил:
— Государево слово и дело!
Прекратил ходить таран по стенам, стало тихо. Как из-под земли явились приставы государевы. Василий Небитый обрадовался — что прекратили крушить кабак — и в ту же секунду похолодел, побледнел, отшатнулся. Указывал ярыжка на него, а присмиревшие драчуны, стрельцы и посадские, хором подтверждали, будто возвел он хулу на новорожденного царевича.
— Не было, не было!.. — закричал в ужасе.
Или — было? Может, и обронил в запале: дескать, от этого царевича один убыток. С Василием и раньше бывало — кровь бросалась в голову, находил морок, словно ночь наступала, и, что происходило этой короткой ночью, вспомнить не мог.
Но про морок объяснять поздно — схватили его приставы, поволокли в Разбойный приказ. Подьячий дело настрочил и, чтобы скучно не было, присочинил кое-какие другие вины. Сначала Василий плакал, просил, умолял, малых детей своих поминал, сулил несуществующий золотой клад, но подьячий и ухом не вел. Рядом, пока скрипело перо, пытали на виске какого-то злодея. Поднятый кверху на блоке, с вывороченными суставами, натянутыми донельзя жилами, он корчился под ударами длинника, но молчал, только постанывал. Тогда палач поджег веник, стряхнул огонь и легонько провел им по окровавленной спине. Этого злодей не выдержат, завыл и — обвис, поник головой. Палач опустил его на пол, и подьячий указал концом пера на Василия.
— Этого давай!
— Все признаю! Все! — закричат Василий в смертном ужасе, и подьячий, довольный, завозил пером по бумаге.
Записанные вины оказались огромны — за них следовало лишить языка и клеймить. После допроса Василия отвели в темный подвал, посадили на цепь. Рядом хныкай смрадный старик; у противной стены шевелились какие-то тени. Полночи Василий простоял: брезговал садиться на загаженный пол; так и задремал на ногах и очнулся от резкого стука. Стражники с алебардами вошли в узилище, сняли его с цепи, повели в пыточную. Там были те же: подьячий и палач.
— Ну, сказывай про золотой клад, или... — без предисловий начал подьячий и перевел взгляд на палача, который с видимым безразличием поигрывал кнутом.
— В Верхних Садовниках спрятан, у дороги. — сказал Василий, лихорадочно соображая, что другого пути к спасению может и не быть. — А отпустите, если покажу?
— Там посмотрим, — неопределенно пообещал подьячий. — Пошли!
Василия вывели во двор, где в повозке с кирками и заступами скучали два холопа. Подьячий взял поводья, а палач с пищалью поместился напротив Василия. Медленно поехали в Замоскворечье; у каждой рогатки останавливались, подьячий выкрикивал сторожей, и те пропускали их дальше. Наконец переехали Москву-реку и вплотную подобрались к месту, где когда-то сожгли труп Лжедмитрия, зарядили поганым пеплом пушку и выстрелили в сторону Польши.
— Здесь, что ли? — спросил подьячий.
— Подале чуть, — сказал Василий. — Спешиться надо, там приметы есть, отсюда не видать.
Он вылез из повозки, покружил среди деревьев, прикидывая, не броситься ли в прогал между ними, в предрассветную тьму, но рассудил, что со связанными руками далеко не уйти. Наконец, отойдя от дороги подальше, сказал неуверенно:
— Вроде здесь, на два аршина закопан...
Принесли инструмент, холопы стали ковырять каменистую землю. Быстро умаялись, сели передохнуть.
— Этому нешто дать лопату? — кивнул на Василия палач.
— А не убежит? — высказал опасение подьячий.
— Куда денется? Под пищалью далеко не убежишь.
А Василий убежал. Как развязали и дали лопату, рубанул ближнего холопа и прыгнул в кустарник. Вслед выстрелили. Не оборачиваясь, Василий понесся вдоль государева аптекарского сада. Крики вдали затихли, но он бежал еще долго, пока нс обессилил совсем. Упал на землю и закрыл глаза, а когда открыл, увидел, что уже рассвело.
[1673] В следующем году, на Сретение Господне, девка Матрена, из забытых данилинских крестьян, опросталась младенцем женского пола с лягушачьей перепонкой на правой ноге.
И в том же феврале умер пан Анджей Осадковский. Это прискорбное событие случилось как гром среди ясного неба, ибо казалось, что здоровье пана Анджея идет на поправку. Он поднимался с постели, выходил, опираясь па палку, на крыльцо и делал несколько шажков по хрусткому снегу. Изредка даже пересекал двор, добирался с остановками до конюшни, наваливался грудью на коновязь и смотрел на опустевшие стойла. Удар, случившийся в прошлом году, что-то повредил в голове пана Анджея, и он никак не брал в толк, что коней — а кони были его страстью — у него больше нет. Равно как нет и многого другого, к чему он привык и без чего себя не мыслил.
Родился пан Анджей в семье богатой и знатной, но в последние голы отчаянно неудачливой. Его дед Стефан, рубака и выпивоха, обретался при дворе короля Сигизмунда III и, несколько преувеличивая, возводил свой род к древнеримским героям. Вместе с сыновьями Павлом, Ксаверием, Тимофеем и Болеславом он принял участие в двухлетней осаде Смоленска и одним из первых оказался у собора, в котором заперлись защитники города, — с женами и детьми, говорят, их было не менее трех тысяч. Под молитвенное пение осажденных поляки тараном ударили в двери, сломали их, ворвались в собор — и тогда раздался взрыв страшной силы. Если и остались живые внутри собора, то одни увечные, которых тут же добили озверевшие паны, ибо не ожидали такого вероломства: немало польских жизней осталось под развалинами. Пана Стефана, раздавленного грудой кирпичей, опознали по сабельной рукоятке. Зато Павел, Ксаверий, Тимофей и Болеслав вернулись домой с богатыми трофеями.
Но трофеи не пошли впрок: сыновья умерли один за другим, а потомков их разметало по Речи Посполитой. Пан Анджей, сын Болеслава, осел в подольском имении, месте весьма неспокойном, на границе с Османской империей да рядом с неугомонными украинскими казаками. Жил бурно, все, что давало имение, пропивал: в доме вечно столовались и ночевали какие-то непонятные люди. Доходило до распродажи кафтанов, но потом жизнь снова налаживалась, и начинаюсь привычное беспутство. Его знали все ростовщики в округе, и никто не отваживался отказать ему