при победившей советской власти
Наурская — Ильницы — Мариуполь — Борисоглебск
...Ум мой утверди во истинном пути и к любви горней уязви душу мою...
Канон ангелу-хранителю.
Тропарь, глас 6-й
[октябрь 1922; тишрей 5683; сафар 1341] Были Малыхины — не стало Малыхиных. Троих сыновей нажили Пашка и Маня-Мелания, а те своих детей произвели на свет — все шло к укоренению в Наурской нового казацкого рода. Но слизнула Малыхиных гражданская война. После гибели Ефрема младший Пашкин сын подался к красным, и с тех пор о нем не слышали. Жена его померла. Семью среднего сына порешили чеченцы, возобновившие набеги, но теперь, по большевистской терминологии, уже в законном качестве революционного народа, чья национальная борьба совпадает с классовой. Внуков постарше разметало в разные стороны, а кого умыкнули в рабство все те же горцы; младшие сбились вокруг деда и бабки, как неразумные цыплята. Ефремова вдова Варвара хотя бы сводила концы с концами, а прочие Малыхины недоедали — в Пашкином доме (уже сыны в могиле и внуки взрослые, а он все Пашка) ветер свистел в щелях и тараканы дохли от голода.
Но на пятом году революции рухнуло шаткое благополучие Варвары. Явился не запылился сын Мишка, на котором давно поставили крест. Путь его к дому оказался извилист. Из Новороссийска, спасаясь от красных, остатки Добровольческой армии на кораблях переправились в Крым и влились в армию Врангеля. Но из Крыма пришлось драпать в туретчину, куда прежде ходили за добычей, а теперь явились христарадниками, выброшенными из собственной страны. Несколько месяцев, проведенных в Стамбуле, показались Мишке (даром, что в жилах текла турецкая кровь) самыми черными в его короткой жизни, и при первой возможности он отбыл в Батум, а оттуда на перекладных добрался до Наурской. Набегавшись на сто лет вперед, он имел намерение жениться, обзавестись хозяйством и жить, как жили десятилетиями деды и прадеды. Намерение это было твердо, будто происходил он не от беспутного Пашки, а от правильного Агафона Филипповича.
Можно подивиться его наивности (и, пожалуй, даже глупости), потому как у белых он служил в карательной сотне подъесаула Пелепейко. Не успел блудный сын отпраздновать возвращение, как в дом ввалились люди с красными лентами на папахах. Мишку скрутили, связали, бросили кулем на телегу и увезли во Владикавказ — якобы на суд, но не исключено, что пустили в расход без чрезмерных формальностей.
[1923] А под Рождество люди в папахах забрали второго по старшинству сына Егора, ни у какого Пелепейко не служившего. Варваре же объяснили, что Егор наверняка вынашивает планы отомстить за брата — никак нельзя предположить, чтобы не вынашивал. Повезли Егора уже не во Владикавказ, а в Ставрополь, и Варвара отправилась следом, искать правду. А потом сообщили, что она тоже арестована.
Пашка, когда из Ставрополя пришли дурные вести, явился пьяный в сельсовет и принялся поносить большевиков теми же словами, что ругал на похоронах Ефрема деникинцев. И ничего ему за это не было, потому что, выйдя на крыльцо, он упал замертво. И осталась бабка Мелания (дочь не ставшего шахидом Гусейна, когда-то звавшаяся Иман) одна с семерыми внуками и внучками. Что же до Егора и Варвары, то они сгинули, будто и не было их никогда.
В этот год Владек Осадковский закончил в Липовце семилетку. в которую, пока учился, превратилось коммерческое училище.
[1927] 9 мая, когда Лене Малыхиной исполнилось шестнадцать (ни сама Лена, ни бабка Мелания значения событию не придали), в доме Агафона Филипповича Петрова случился переполох. Ближе к ужину у ворот спешился верховой с двумя квадратами на синих с черной окантовкой петлицах. Распоряжавшийся во дворе Агафон Филиппович порядком струхнул, увидев, что командир направляется к калитке.
Накануне он в который раз отказался вступить в колхозную артель, а явившимся в дом голодранцам-агитаторам заявил, усмехаясь в ладошку, что у него и своего вдосталь. Понимать это следовало так: идите, милые, отсюда подальше и на чужой каравай рот не разевайте. Хотя желающий мог понять буквально: хозяйство у него было крепкое — три лошади, коровы с телятами, свиньи, козы, птичник, да еще землицы внушительный клин взял в аренду на паях с сыновьями — только успевай поворачиваться. Помогали внуки, в сезон нанимали людей; как раз батраки и приходили агитировать в артель. Был Агафон Филиппович прижимист, считал копейки и работников держал в черном теле. Исключение сделал для Лены Малыхиной: ту вообще взяли в дом, в помощницы бабке Фекле, и содержали как родную — своими внучками Бог обделил.
Десятый год шел, как скинули царя, а правильный Агафон Филиппович все не брал в толк, отчего новая масть поддерживает голодранцев и рушит богатых хозяев, которые всегда были, есть и будут опорой любой власти. Правительство не могло так блажить, и все чаще приходило Агафону Филипповичу в голову, что между правительством и людьми засели жулики, которые искажают решения в свою пользу. Он не исключал, что однажды власть спохватится и все переменится к лучшему. Но с другой стороны, не исключал и обратного: что голодранцы окончательно возьмут верх и попросту отберут нажитое. Любое происшествие, малое или большое, оценивалось им с этой точки зрения. Потому появление военного, да еще с кубарями на петлицах (в понимании Агафона Филипповича крупною чина), могло предвещать изменение как в лучшую, так и в худшую сторону.
Однако по мере того, как красный командир, невысокий, в ладно пригнанных ремнях, входил в калитку и ступал по двору, на лице Агафона Филипповича проявлялось неподдельное изумление. Когда военный остановился перед ним, секунду длилась пауза, оба чувствовали скованность.
— Ну здравствуй... — сказал Агафон Филиппович, делая движение навстречу внуку; они обнялись. — Вот уж не чаяли, вот уж не чаяли... — Он, себе удивляясь, ощутил влагу в глазах. — Господи, кто бы подумать мог! Фекла, — закричал в дом. — иди сюда скорей! — И продолжил разглядывать Васятку, смекая вдруг, что внук-офицер может стать защитой от беспорточников. — Вон ты как... Это, что же, вроде поручика в старой армии? - Он притронулся к красной эмали кубаря.
— Без поручиков обходимся. — улыбнулся внук.
— А... песни по-прежнему слагаешь? — почему-то вспомнилось именно это.
— Не до стихов. Служу! — отмахнулся внук (хотя до сих пор ревновал к успехам в стихосложении Володи Луговского, приятеля по школе ВЦИК). — Вот приехал из Боброва за новобранцами. Выпросил на сборном пункте лошадь и к вам...