Родители Мары хотели, чтобы она поступила в магистратуру. Мара сказала им, что сделает это в Петербурге. И никуда там не поступила. Даже не попыталась. Она и не собиралась. Родителям осталось только смириться.
Мы с Марой жили в двушке старого образца. В другой комнате жили хозяева квартиры, соседи на вес платины: бабушка, её дочь и дочерин тридцатипятилетний сын. Коренные петербуржцы — а за стенкой мы с Марой поглощаем дары природы и человека.
Тридцатипятилетний юноша совершенно не был приспособлен к жизни в этом жестоком мире. Бездельничал, пил, морально разлагался. Мама с бабушкой почти не давали ему денег — одежду и то заказывали ему сами. Сынок вечно кричал. Называл мать шлюхой, стоило ей зажать полтос. Почему-то дословно помню один его выкрик: Золотой ядерный гриб — вот тебе и вся азбука вкуса!
* * *
В ночь гиперлуния мы с Марой досматривали второй сезон «Твин Пикса», будучи в первосортном углумбосе. Линч знал, что почём. Я ужасно загнался, услышав вопрос: «Как там Энни?» А позже загнался ещё сильнее, увидев, как там Мара. Прежде с живым интересом рассматривавшая ковровые узоры и трещины на стенах, Мара теперь вела себя так, как вёл себя Дестрой, прежде чем выпорхнуть в окно: ты смотришь в глаза Мары, а Мары нет. Я подумал: Не в мою смену. Пошёл закрыл окно, сел на подоконник и закурил.
Мара посмотрела на меня. Я сказал: «Ага, вижу, я привлёк твоё внимание. Тоже хочешь сигарету?» Мара сказала, что да, хочет, и подошла ко мне — и к окну. Мне не понравилось, что она подошла к окну, ведь это увеличивало риски. Я стал якобы шутить с Марой: Ты только не прыгай из окна, а то у меня ведь травма. Она говорила: Ладно. Я говорил: Нет, серьёзно, если я позволю тебе выпрыгнуть, мои внутренние пацаны не поймут. Это были семь часов адского бэд-трипа в Чёрном вигваме. Всю ночь я не выходил из комнаты ни в туалет, ни за водой, боялся оставить Мару наедине с окном.
Обведя неусыпное утро страстным проецирующим взглядом, я написал нашей с Марой подруге, которая жила неподалёку. Пригласил её зайти в гости с парой бутылочек боржоми. Она пришла. Мы с Марой поцеловали боржоми взасос, и нас попустило. Мы трое пошли встречать рассвет, и он был эпикальным. Эпикалимптическим, не побоюсь этого слова.
Когда мы вернулись домой, я спросил Мару: Как дела? Мара сказала: Всё супер, было так красиво. Я сказал: Хорошо, а я вот подумывал зарезать тебя и себя. Мара, поразмыслив, ответила: Тогда получается, что у тебя дела не очень. Я сказал: «Ну да, я понял, что ты хочешь покончить с собой, и хотел тебя спасти. Хорошо, что у нас шторы синие. Будь они красные, я бы зарезал тебя и себя». Мара сказала: «Ну хорошо, Нагой. Извини, что я испортила тебе ночь гиперлуния. Если хочешь, ударь меня». Я видел в глазах Мары всамделишный стыд. Я не стал бить Мару. Но я повторял ей: «Я бы тебя зарезал, понимаешь? Тебя и себя». Мара отвечала просто: «Понимаю. Ну хорошо. Спасибо, что не зарезал».
Мара не всегда была такой покладистой. Иногда она часами ходила с недовольным лицом, и я считал, что это я виноват. Включалась защита. Почему ты всем недовольна? Я люблю тебя, а ты почему такая сука? Я страдаю оттого, что люблю тебя. Тогда Мара вновь покорствовала: «Спасибо, что любишь меня, извини, что я такая сука. Но что я поделаю, если у меня такое лицо? Я постараюсь быть лучше, раз ты меня так любишь». Я отвечал: Я так люблю тебя, что умру за тебя, мразь.
* * *
Я стоял на смене в баре «ЗаеБургерс», за стойкой чалился какой-то металл-хипарь с патлами и бородой, требовал вегетарианский бургер, как не в себя пил виски и красный эль. Он говорил мне: «Опять эти иконоборцы против иконописцев? Хуйня это, брат. Главное — победа неудачников. Наступит день, и вся полиция будет неоднократно арестована прохожими. Так что береги своего внутреннего лоха, ибо он — потенциальный царь космоса». Я подумал: А это интересно. Этим человеком оказался всеобщий метафизический предок Сергей Иннер, тогда ещё только писавший свой антироман «Овердрайв», публикация которого ознаменовалась психоделическим исчезновением автора [5].
Наутро я проснулся дома сильно пьяным и в верхней одежде. Карманы моей куртки были забиты коробками спичек из «ПирОГов» на Восстания, с лицом Джима Моррисона. С трудом я вспомнил, как напился с Сергеем Иннером, будучи на смене, а потом зашёл ещё в несколько баров с ним и коллегой. Я пил только крепкое. Но в конце ночи с лозунгом «Пиво не пьёшь — откуда силы берёшь?» кто-то залил в меня пенное, и наступил финиш: меня размотало как шланг.
Проснувшись, я вижу, что в комнате бодрствуют Мара и её подруга. Я всё ещё пьян, у меня раскалывается голова. Первое, что я хочу — это плюху. Завариваю себе две. Ловлю бледного. Хочу блевать. Прошу Мару принести мне ведро. Она приносит. Блевануть не выходит. Мара говорит: Может, лучше в туалет пойдёшь? Я отвечаю: Прекрасная мысль, действительно, почему я делаю это в комнате? Встаю, снимаю верхнюю одежду, иду в ванную. Я всегда любил блевать в раковину, а не в унитаз. В унитаз блевать технически более правильно, но в раковину всё-таки приятнее. Особенно когда ты в говно.
Но блевануть в раковину у меня тоже не получается. Коварные вертолёты не дают мне поднять голову. Я падаю в ванну. Пытаюсь выбраться — не выходит. Включаю душ. Рвотный рефлекс сохраняется, но я всё ещё не блюю. И тут в моей психике срывает какой-то блок, о существовании которого я даже не догадывался. Я понимаю, что со мной не может произойти ничего плохого. То есть вообще. Я начинаю вставать и снова падать в скользкую мокрую ванну. Таким образом я издеваюсь над собой минут двадцать, и меня это очень забавляет. Я всемогущ и неуязвим — наконец-то! Так происходит до тех пор, пока я не понимаю, что очень хочу срать.
Выбраться из ванны мне так и не удалось. Поэтому мной было принято решение обосраться в ванне.