В итоге я спустился. Но не чтобы раскрошить ей челюсть, а чтобы проводить домой, так как она наконец успокоилась. Пока я провожал Дикую Сливу, она успела обоссать моё любимое здание на Литейном — особняк Бэтмэна на пересечении с Белинским. Просто остановилась, присела, испражнилась на фундамент и пошла дальше. А я постоял ещё немного, глядя ей вслед, и пошёл назад в Гнездо. Вопрос, который занимал меня в те минуты, был примерно таким: Если уринотерапия помогает от всех болезней, то почему не от болезней уретры?
* * *
Бывало, курьер, приносивший в наше конфетное царство еду, пытался выяснить, жителям какой из пятнадцати комнат эта еда предназначается. Чья это пицца? Всех спросили, никто не признаётся. Я начинаю видеть страх в глазах доносчика еды. Он пробыл здесь уже слишком долго, чтобы ему не начало казаться, что он пришёл в старейший в городе притон неоново-химического разврата. Он робко произносит: Это заказ для Нагого. «Маргарита» из Pizz-Dezz с сырными бортиками. На коробке написано: 'I’m so sorry'. И я задумался: почему так? Почему, когда ты нежен и внимателен с женщиной, между вами ничего хорошего потом не происходит? А когда ты грозишь сломать ей челюсть, на следующий день тебе приносят от неё пиццу? Где наше общество, прикрываясь могучим и веским «Мы», свернуло не туда?
Мы тусили с Дикой Сливой. Я был в запое, она была поэтессой, зарабатывала вебкамом и жила в коммуналке где-то на Фонтанке. Я приходил к ней с бутылкой джина или виски. Она спрашивала, какой цвет волос я хочу сегодня. Я выбирал один из её париков. Дикая Слива надевала его и делала мне образцовый минет, её абоненты наблюдали и донатили.
Однажды я проторчал у Дикой Сливы двое суток и понял, что больше не выдержу. Нужно было ехать в Гнездо. Я вызвал такси, оно быстро приехало, но я не помнил, как выйти на улицу через лабиринты коммуналки и дворов-колодцев, поэтому взял и прыгнул из окна. Это был второй этаж. Я знатно отбил пятки.
* * *
Очередной Новый год стал для меня неожиданностью — ведь недавно был прошлый. Тогда я и начал впервые догадываться о свойственной моему восприятию нелинейности хроноса.
Мерилом успешного события для меня было то, когда люди в конце не уходили, а ложились на пол и спали — это значило, что им было достаточно уютно и они не хотели домой. В тот Новый год по итогу всех празднеств я открыл дверь в подсобку — маленькое помещение, заваленное хламом. А там лежит один из оливьедов, свернувшись, как червь, и лицом в пол задаёт храповицкого.
На каждом мероприятии в Гнезде царило сплошное фи-фи-фа-фа: А я знаю таких-то людей, а эта режиссёр моя хорошая подруга… Какая-нибудь залётная девка из балета втирает тебе некие имена, которые ты якобы должен знать. Я никогда не делал вид, что знаю. Не понимал зачем. Мне не нужно было, чтобы кто-то думал, что я кого-то знаю. Я просто шёл по Литейному с варёной картофелиной в одной руке и рюмкой коньяка в другой. Я шёл как Робин Гуд, стреляя у богатых сиги и раздавая их бедным, шёл, избивая брусчатку подошвами. Мы с чуваками направлялись на гаргулья-челлендж: необходимо было залезть на любую высотную конструкцию и сесть там, как гаргулья. Я забирался в разные труднодоступные места, откуда потом очень трудно слезть, даже будучи трезвым как младенец.
На этот раз в одном из дворов мне попалось шикарное крыльцо, увенчанное высоким козырьком. Я стал забираться на козырёк по литой опоре, но элемент, за который я ухватился, оторвался и вместе со мной полетел вниз. Чуваки поймали меня и поставили на землю. Тут же прогрузились суперквадратные возрастные мужчина и женщина, стали кричать: Да мы тебя сейчас здесь в бетон закатаем! Я сказал: Мы во дворе, тут только лужайка и асфальт, здесь нет бетона. В ходе словесной перепалки мужчина не выдержал и ударил меня в лицо. Я принял боевую стойку и завопил: Ну-ка иди сюда! Он ударил мне в лицо ещё раз. Я был просто в кашу. Я вскричал: Давай ещё! Он добавил хороший джеб. Нас растащили, и меня увели.
Потом мне рассказали, что этому мужчине было очень стыдно. Я считаю, стыд делает людей лучше. Он помогает пересилить в себе пагубные желания. Жаль, самому мне никогда не было стыдно. А если и было, то лишь как Артюру Рембо.
* * *
Мы делали события с Мованом. Он играл на флейте и крутил свои фильмы. Я просто выёбывался. Мы делали это в богатых местах. Делали в бедных местах. Нам платили деньгами, травой, коксом, марками. Нас это устраивало. Это было богемно. Либо у тебя есть деньги, либо у тебя их нет. Либо ты пьёшь коктейли, скучая в хорошем баре, либо стоишь с перуанецем в «Спаре» на Литейном и считаешь мелочь, чтобы купить еду. Вы играете, у кого больше мелочи. Ты победил. Вы берёте на все два доширака и идёте их есть, закусывая кислым.
Иногда к нам присоединялся Аркадий. То злосчастное утро, когда мы с ним взяли в руки микрофоны и пластинки с музыкой Чайковского, определило нас и наше будущее. И имя этому будущему было PSYNA. Я тогда ещё не понимал до конца, что такое PSYNA, но был в ней уверен. Всё остальное может исчезнуть. Тебя могут уволить с работы, тебе могут перестать обламываться выступления и проекты. Ты можешь сдизморалиться, превратиться в копа, у которого началась боязнь оружия. Такое может произойти с каждым, в любой сфере. Но PSYNA останется. PSYNA не может быть правильной или неправильной, она всегда случается, когда должна случиться, именно так, как должна.
PSYNA была всегда. Она не всегда называлась PSYNA — это я её так назвал, поскольку обитаю в дозволенных человеку рамках языка, где без понятий ты никчёмен. За понятием PSYNA стоит то, что выбрало меня его транслятором в новое время. PSYNA постучала когтистой лапой в двери моей души, снизошла на меня концепцией, и я выпустил её в мир в лучшей из форм, которые были мне доступны — в форме интермедиального публичного телерадиособытия. До этого PSYNA шла в