— Нет. — Памела пренебрежительно машет рукой со старческими пятнами. — Я много думала в последнее время. Все-таки я стала глупой старухой. — Она лукаво улыбается. — Совершать медленное самоубийство, манкируя генной терапией, — только для того, чтобы заставить тебя чувствовать себя виноватой? Экая глупость. Недостаточно тонко. Если бы я сейчас попыталась поставить тебе подножку, мне пришлось бы сделать что-то гораздо более изощренное. Например, найти способ героически пожертвовать собой ради тебя.
— О, мама…
— Не мамкай мне тут. Я испортила свою жизнь, не пытайся уговорить меня и смерть себе испоганить. И не вини себя ни в чем. Дело не в тебе, а во мне. Я приказываю.
Краем глаза Эмбер замечает, что Сирхан яростно жестикулирует ей. Она разрешает ему подключиться и снова пробует как-то урезонить Памелу:
— Но…
— Здравствуйте, — вклинивается в разговор Город. — Вам стоит увидеть это. Дорожная обстановка! — В воздухе поверх тесной капсулы-гробницы Памелы и сада воскрешенных динозавров появляется анимированная диаграмма — карта сатурнианской погоды. На ней, кроме города-кувшинки и «Меркурия», есть еще одна важная деталь — красная точка высоко в морозной стратосфере гиганта, сближающаяся на скорости свыше десяти тысяч километров в час.
— Великий Боже. — Сирхан тоже осознает: не далее чем через полчаса корабль приставов окажется точно над ними. Эмбер смотрит на карту со смешанными чувствами. С одной стороны, они с матерью никогда не сходились во взглядах — по правде говоря, это еще мягко сказано: с тех пор как Эмбер покинула дом, они постоянно были на ножах. Они обе любят контроль. Обе — чертовски волевые женщины с диаметрально противоположными взглядами на то, какими должны быть их взаимоотношения. Но Памела полностью поменялась с ней ролями, хитро придумав акт самопожертвования, который не вызывает возражений. Акт, абсолютно лишенный логики, опровергающий все ее обвинения в эгоцентричности… из-за него Эмбер чувствует себя никчемным дерьмом, пусть даже Памела на словах и сняла с нее всю вину. Не говоря уже о том, что выходка дражайшей матушки выставляет ее полной дурой перед Сирханом, ершистым и чуждым сыном, которого она никогда не знала, зачатым от отца, с которым ее нынешняя версия никогда бы не захотела связаться…
Вот почему она чуть из кожи вон не выпрыгивает, когда узловатая коричневая рука, покрытая спутанными оранжевыми волосами, тяжело опускается на ее плечо.
— Ну и чего? — огрызается она на обезьяну. — Ты, надо думать, Неко?
Обезьяна морщится и скалит зубы. У нее ужасно неприятный запах изо рта.
— Если ты собираешься вести себя так, то я не понимаю, почему я должна с тобой разговаривать.
— Но погоди-ка! — Эмбер щелкает пальцами. — Мать думает, что контролирует тебя!
Обезьяна прямо-таки испепеляет ее снисходительным взглядом.
— Я регулярно перекомпилирую свою прошивку, большое спасибо за твою заботу. И использую сторонний компилятор. Самолично собранный буквально с нуля.
— Ох. — Она пристально смотрит на обезьяну. — Ты не хочешь снова стать кошкой? От тебя в этом виде вони…
— А вот подумаю! — хмыкает Неко, задирая нос. Чтобы смотреться эффектно, ей явно не достает кошачьего изящества. — Вот пообщаюсь сначала с твоим отцом…
— Подрегулируй предварительно охотничьи рефлексы, — курлычет ставший стаей голубей Манфред. — Не хочу, чтобы ты сожрала какую-нибудь мою часть.
— Да не переживай ты так, говняный юморист вроде тебя и на вкус — говно, зуб даю.
— Ну что за ребячество, а? — Сирхан устало качает головой. — Долго мне вас терпеть?
Трансляция с камеры возвращается на сей раз через квантово-шифрованную линию с капсулой. Та уже в паре сотен километров от города — достаточно далеко, чтобы стало трудно связаться по радио, но Памела предусмотрительно прикрепила компактный лазер на свободных электронах к внешней стороне своей великой угнанной консервной банки.
— Думаю, уже скоро, — довольно говорит она, поглаживая не-кошку, и улыбается в камеру неподдельно счастливой улыбкой. — Передай Манфреду, что имела я его. Всегда и везде!
И тут передача обрывается.
Эмбер отрешенно смотрит на Сирхана.
— Сколько еще ждать, как думаешь? — тихо спрашивает она.
— Сколько еще ждать чего? — боязливо уточняет он. — Активации твоего пришельца?
— Так. — Она поднимает палец вверх. — Какое-то время уйдет на верификацию обеих сторон. Они-то думают, что купили кошку, но быстро поймут, что им продали слизняка. И да, этот скользкий сукин сын невероятно быстр, и если он пройдет через их брандмауэр и вдарит по восходящей линии связи раньше, чем они успеют самоликвидироваться…
Яркая двойная вспышка света вытравливает резко очерченные тени по всему городу-кувшинке. Далеко за огромной кривой Сатурна клубящееся грибовидное облако метана, вытянутого из холодных глубин тропосферы газового гиганта, устремляется к звездам.
— …Дайте ему шестьдесят четыре периода удвоения, накиньте коэффициент задержки для распространения по всей системе, скажем, шесть световых часов… бог ты мой.
— Что такое? — нервничает Сирхан.
— Экономика 2.0 быстрее любой системы распределения ресурсов, разработанной человеком, — объясняет орангутанг. — Ожидай появления пузыря на рынке и обвала в течение двенадцати часов.
— Не думаю, что они одним обвалом отделаются, — говорит Эмбер, пиная ближнюю к себе кочку. Она искоса смотрит на Сирхана. — Моя мать сейчас умерла, — тихо говорит она. Громче: — Она никогда и не спрашивала, что мы отыскали за роутером. Да и ты тоже, разве нет? Матрешечный мозг — стандартная часть жизненного цикла звезды. Жизнь дает начало интеллекту, интеллект — умной материи и сингулярности. Я много размышляла над всем этим. Я так понимаю, в большинстве случаев сингулярность остается близко к дому, поскольку любой, кто покидает ее, сталкивается с падающей пропускной способностью и растущим временем задержки, попадая в жутко невыгодное положение. По сути, обратная сторона наличия таких огромных ресурсов вблизи дома кроется в том, что путешествия к другим звездным системам становятся гораздо более сложным делом. Ничего не остается, кроме как превращать в сферические оболочки свободно летящих нанокомпьютеров всю массу своей же звездной системы. Строить все новые и новые сферы Дайсона, оболочки внутри оболочек. Так и рождается матрешечный мозг. Затем приходит Экономика 2.0 и уничтожает своих создателей — если не она, то какой-нибудь постэффект. Но кто-то все же выживает. Кто-то избегает всеобщей участи. Возможно, у тех же строителей роутеров это получилось. В каких-нибудь невообразимых далях мы все-таки найдем однажды умы, решившие проблему. Найдем тех, кто пережил собственные экономические системы по дистрибуции благ, взявшиеся перераспределять энтропию, как только их экономическая эффективность превысила способность их культуры изобретать новые блага… сделалась оригинальнее амбиций своих создателей.
И вдруг поток слов, бьющий из нее, иссякает.
— Мама умерла, — говорит Эмбер, и голос ее еле заметно дрожит. — И против кого мне теперь бунтовать?..