— Я взял на себя смелость записать некоторые ее слова, — объявляет он. — Увы, она не верила в резервные копии… выгрузки… апгрейды, интерфейсы. — С обездоленным видом он смотрит на небо. — Неужели ее больше нет?..
— Похоже на то, — отрешенно молвит Эмбер. — Не могу поверить. — Тут ей попадаются на глаза голуби, и она сердито кричит: — Эй, ты! Чем на этот раз оправдываться будешь? Празднуешь, небось, идеологическую победу, засранец?
Но голуби, все до единого, как-то странно притихли. И Сирхану почему-то кажется — стайка птиц, что когда-то была ему дедом, скорбит.
Глава 8. Избиратель
На Сатурне проходит полгода, а на Земле — больше десятилетия. Многое изменилось за это время. Великий проект терраформирования практически завершен, и фестивальная планета уже почти готова к празднованию, которое продлится двадцать ее лет — больше четырех продолжительностей досингулярной человеческой жизни. После придет черед Деконструкции, а пока череда «кувшинок» огромных размеров (каждая где-то с континент) плывет бок о бок среди сатурнианских туч, и поселенцы волнами обрушиваются на них.
Примерно в пятидесяти километрах от перемещенного музея, в котором живет мать Сирхана, у транспортного узла меж трех городов-кувшинок, где титаническим клевером пересекается несколько линий метро, есть базар, специализирующийся на одежде и модных аксессуарах. На нем полным-полно всякой красочной всячины, а под тентами, раскрашенными в полоску, как леденцы, разворачиваются ускоренные симуляционные среды для примерки. Купола юрт с грубыми очагами извергают клубы дыма от ароматических благовоний, — что не так с безволосыми приматами, зачем им эта пиромания? — а вокруг, аккуратно размещенные на умных улицах города, поднимаются алмазные небоскребы. Толпы пестры и разнообразны — иммигранты со всех континентов стекаются сюда, чтобы что-нибудь купить и поторговаться, а то и ненароком выйти из своих черепов на этом странном веществе, покрывающем дороги перед кабаками в гигантских раковинах-улитках, и подземельями, чьи стены кроет слой бетона толщиной с папиросную бумагу поверх еще более тонко нанесенного аэрогеля. На улицах целый парад разнообразнейших транспортных средств на любой вкус (кроме разве что автомобилей): от гиростабилизированных «кузнечиков»-прыгунов и гироскутеров до байков на гусеничном ходу и паланкинов на паучьих лапках — и все они толкутся на дорогах в одном потоке с пешеходами и животными.
У окна, которое в прошлом веке могло бы сойти за выставочную витрину магазина мод, останавливаются две женщины. Та из них, что помоложе, с прической из замысловатых косичек, в черных гетрах и длинной кожаной куртке поверх армейской футболки, кивает на вычурное старинное платье.
— Не слишком ли тесно для моей попы? — с сомнением спрашивает она.
— Ma chérie, пока не попробуешь — не узнаешь! — Вторая, высокая дама в полосатом костюме бизнес-леди из прошлого века, стреляет мыслью в витрину, и манекен оживает — отращивает голову ее молодой спутницы, копируя позу и выражение лица.
— Знаешь, я упустила опыт аутентичных походов по магазинам. До сих пор не могу привыкнуть, что они снова есть… Вот что бывает, когда сильно привыкаешь к библиотеке дизайнов в публичном разделе. — Эмбер крутит бедрами, примеряясь. — Прощаешься уже с привычками накопительства. Я вообще в этих винтажных штучках не разбираюсь. Как по мне, так нам нет дела до викторианских веяний — разве не так?
— Ты лицо компании двадцать первого века перед избирателями, симулированными заново из Позолоченного века, так что да, задом покрутить не помешает. Но… — Аннет призадумывается.
— Гм-гм. — Эмбер хмурится, и манекен в витрине поворачивается, крутя бедрами, по полу шуршат подолы юбок. — Если я взаправду хочу чего-то добиться на выборах, я должна убедить проголосовать за меня не только ресимулянтов, но и современников. Уж кто-кто, а они будут зреть в корень, минуя обертку. Они повидали на своем веку не одно информационное побоище, у них иммунитет к любым семиотическим снарядам калибром меньше направленных когнитивных атак. Если костюмы привидений, которых я разошлю агитировать, будут намекать, что я люблю дергать за струнки…
— …то они все равно уловят суть твоих слов, и никакая одежда их не смутит. О них не беспокойся, ma chérie. Другое дело наивные ресимулянты — с ними-то не угадаешь. Ты впервые за несколько десятков лет имеешь дело с демократическими принципами, так что вообще пока не думай о делении на личное и публичное. Имидж — все. И вопрос-то как раз в том, каким будет твой имидж в их глазах? Люди послушают тебя только тогда, когда ты завладеешь их вниманием. А неопределившиеся избиратели, до которых тебе и надо достучаться, робки и футуршокированы. Твоя программа радикальна — не лучше ли тебе в таком случае представить успокаивающий и консервативный образ?
Эмбер корчит мину, выражая свое неодобрение всему избирательному популизму.
— Ну, надо — так надо. Но вот это вот… — она щелкает пальцами, и манекен опять поворачивается, засвечивая полукружья сосков над вырезом, — это уже слишком.
Ей не требуется интегрировать мнения нескольких частных привидений, критиков моды и мастеров псефологии [104], чтобы понять, что смешанная критовикторианская мода, этот плод фетишистских фантазий о женском теле, не принесет ей признания обитающих в постсингулярности выходцев из девятнадцатого века. Во всяком случае, как серьезному политическому кандидату этот наряд ей очков не накинет.
— Я иду на эти выборы не потому, что считаю себя Матерью Нации, а потому, что я понимаю, что у нас остался в лучшем случае один миллиард секунд, чтобы выбраться из гравитационной мышеловки, пока Дурное Семя не оголодало всерьез и не позарилось на нашу материю и процессорные циклы. Если не убедим людей поддержать нас, обречены все. Давай-ка поищем что-нибудь более практичное, более… символичное.
— Вроде твоей коронационной мантии?
Эмбер кривится.
— Туше. — Империя Кольца сгинула, как и все, что могло остаться от нее в легальном физическом пространстве, и Эмбер счастлива, что просто осталась в живых и может войти в этот новый холодный век в качестве полноправного гражданина. — То был просто декор, и я сама не вполне понимала, что творю.
— Что ж, такова она, горечь зрелости, сладость опыта! — Аннет улыбается какому-то своему далекому воспоминанию. — Теперь ты знаешь, что делаешь, и для этого вовсе необязательно чувствовать себя старше. Порой я пытаюсь вообразить, что бы тут учинил Мэнни, будь он с нами.
— Ох, эти куриные мозги-то? — пренебрежительно бросает Эмбер, и ее вдруг озаряет мысль, что у отца вообще-то могли бы найтись интересные предложения.
Они с Аннет идут дальше, минуя попрошаек-евангелистов, проповедующих какую-то новейшую веру, и подходят к дверям магазина — настоящего одежного бутика с настоящими людьми-продавцами, с ателье, где можно подогнать одежду по фигуре, и с примерочными.
— Если я отправляю агитировать вместо себя настраиваемых призраков, чего ради привязывать их всех