— Они не посылают нам энергию. — Теперь ИИНеко полностью материализуется, крупная, крутобокая, оранжево-белая — с завитком коричневого меха в форме буквы «@», украшающим ее ребра. Зачем-то она усаживается на стол, нахально водружая филейную часть на нос велоцираптора Бориса. — Без движущего лазера пропускная способность — так, пшик. Они передают латиницей со скоростью 1200 символов в секунду, коли хочешь знать. — При колоссальной емкости корабельных носителей в несколько авабит и дикой пропускной способности передатчика, подобное сложно не воспринять как плевок в душу. Авабит — это число Авогадро единиц памяти, 6×1023, в миллиарды раз больше емкости всех компьютеров в Сети образца начала тысячелетия.
— Эмбер велит, чтоб ты пошел и повидался с ней прямо сейчас. В комнате аудиенций. Само собой, визит неформальный. Думаю, она хочет обсудить ситуацию.
— Неформальный? То есть можно не наряжаться в парадную аватарку?
Кошка фыркает.
— Вот сама-то я в меху, — шаловливо заявляет она, — а под мехом — ни ху-ху. — Она исчезает прежде, чем челюсти Бориса-велоцираптора отхватывают от нее кусок.
— Пошли. — Пьер встает со вздохом. — Посмотрим, что Ее Величеству от нас нужно.
Добро пожаловать в восьмое десятилетие третьего тысячелетия, когда последствия фазовых изменений в структуре Солнечной системы наконец-то становятся заметными в космологическом масштабе.
По всей Солнечной системе существует около одиннадцати миллиардов футуршокированных приматов в различных состояниях жизни и бессмертия. Большинство из них группируются там, где межличностная полоса пропускания самая горячая, в водной зоне вокруг Старой Земли. Биосфера Земли пребывает в палате интенсивной терапии уже несколько десятилетий, и странные вспышки раскаленных репликаторов вспыхивают на ней прежде, чем Всемирная организация здравоохранения успевает все исправить, — серая слизь, сумчатые волки, драконы. Последняя великая трансглобальная торговая империя, управляемая из Гонконга, рухнула вместе с капитализмом, устаревшим из-за множества превосходных детерминированных алгоритмов распределения ресурса, известных под общим названием «Экономика 2.0». Меркурий, Венера, Марс и Луна — все они находятся на пути к распаду; масса закачивается на орбиту вместе с энергией, изъятой из тумана свободно летающих термоэлектриков, которые так плотно сгущаются вокруг солнечных полюсов, что Солнце напоминает пушистый алый шар шерсти размером с юного красного гиганта.
Люди, конечно, разобрались в инструкции к новой реальности, но едва ли являются продвинутыми пользователями; дарвиновский эволюционный отбор прекратился, когда язык и использование инструментов сошлись, оставив средний по палате носитель мема, к сожалению, недостаточно умным. Теперь ярко горящий светоч разума более не удерживается людьми — их кросс-инфекционный энтузиазм простерся на мириады других носителей, несколько типов которых качественно лучше мыслят. По последним подсчетам, в солнечном пространстве около тысячи нечеловеческих разумных видов, разделенных поровну меж постлюдьми, самоорганизующимися естественным образом ИИ и млекопитающими нелюдями. Обычное нейронное шасси млекопитающих легко модернизируется до уровня человеческого разума у большинства видов, которые могут нести, кормить и охлаждать полкилограмма серого вещества, и потомки сотни оспариваемых этикой докторских диссертаций теперь требуют равных прав. К ним примыкают не обретшие покоя мертвецы — паноптикум интернетных зарегистрированных призраков людей, что жили достаточно недавно, чтобы запечатлеть свою личность в средствах информационного века, — и далеко идущие богословские мемы от реформированной Церкви Типлера Астрофизика и Святых Последних Дней (желающие обращаться ко всем возможным человеческим существам в реальном времени с призывами к истинному спасению).
Человеческая мемосфера оживает, хотя вопрос о том, как долго она еще пробудет узнаваемо человеческой, остается открытым. Информационная плотность внутренних планет заметно сходится к 6×1023 бит на моль, один бит на атом, поскольку деконструированная пассивная материя внутренних планет (кроме Земли, сохранившейся до сих пор в качестве живописного исторически ценного здания в самом сердце технопарка) превращается в компьютроний. И дело тут не только во внутренней системе. Те же самые силы действуют и на спутниках Юпитера, и на спутниках Сатурна, хотя для того чтобы уничтожить сами газовые гиганты, потребуются не просто десятилетия, а тысячи лет. Даже всего бюджета солнечной энергии не хватит, чтобы перекачать огромную массу Юпитера до орбитальной скорости менее чем за века. И к тому времени, когда солнечный мозг-матрешка будет завершен, мимолетные примитивные мыслители из африканских равнин, вероятно, полностью исчезнут или превзойдут все пределы, заданные плотской архитектурой.
Уже совсем скоро.
А тем временем в колодце Сатурна назревает вечеринка.
Сирханов город-лилия барахтается внутри гигантской и почти невидимой сферы в верхних слоях атмосферы Сатурна: воздушный шар километрового диаметра с оболочкой из усиленного фуллереном алмаза внизу и горячим водородным газовым мешком наверху. Это один из нескольких сотен мегатонных пузырей, дрейфующих в морях турбулентного водорода и гелия — верхних слоях атмосферы Сатурна. Пузыри засеяны в ней обществом творческого терраформирования, субподрядчиками Всемирной выставки 2074 года.
Города изящны. Все они выращены из концептуального семени длиной в несколько мегавесов. Скорость их размножения мала (для создания пузыря требуются месяцы), но всего за пару десятилетий экспоненциальный рост умостит стратосферу благоприятной для человека местностью. Конечно, темпы роста замедлятся ближе к концу, поскольку требуется больше времени, чтобы фракционировать изотопы металлов из мутных глубин газового гиганта, но, прежде чем это произойдет, первые плоды роботизированных заводов на Ганимеде будут выливать углеводороды в смесь. В конечном счете Сатурн — облако с верхней гравитацией, дружественной человеку, 11 метров в секунду в квадрате — будет иметь планетарную биосферу с почти стократной площадью поверхности Земли. И это будет чертовски хорошо, потому что в противном случае Сатурн никому не нужен, кроме как в качестве бункера термоядерного топлива на далекое будущее, когда Солнце потухнет.
Именно эта лилия устлана ковром из травы, а центр диска возвышается на пологом холме, увенчанном сверкающим бетонным горбом Бостонского музея науки. Он выглядит странно нагим, лишенным своего фона из шоссе и мостов реки Чарльз; но даже щедрые килотонны пассивной материи, загруженные небесными лифтами, вознесшими музей к орбите, не смогли бы донести обрамляющий контекст вместе с ним. Возможно, кто-то и соорудит дешевый фон для диорамы из смарт-тумана, думает Сирхан, но сейчас музей стоит гордый и изолированный, одинокий редут классической науки в изгнании из быстро мыслящего ядра Солнечной системы.
— Пустая трата денег, — ворчит женщина в черном. — Вообще, чья это была дурацкая идея? — Она тычет в музей бриллиантовым наконечником своей трости.
— Это же манифест, — рассеянно говорит Сирхан. — Ты же знаешь, у нас ныне столько ньютонов импульса, что мы можем послать наши культурные посольства, куда захотим. Лувр находится на пути к Плутону — слыхала?
— Трата энергии. — Она неохотно опускает трость и опирается на нее, корча гримасу. — Неправильно все это.
— Ты же выросла во время второго нефтяного кризиса, так? — спросил Сирхан. — А