— Чтоб тебя, твердей уже давай! — злится Сирхан, но пыльца из наноботов, повисшая в воздухе, отказывается реагировать.
— В чем ваша проблема? Атака незримой обезьяны? — спрашивает Город.
— Незримой? — озадаченно переспрашивает Сирхан.
— Ты что, не видишь, что она натворила? — визжит Памела. — Только что нагадила на главное блюдо, чтоб ты знал!
— Не вижу ничего такого, — неуверенно говорит Город.
— Давай помогу. — Сирхан выкатывает один свой глаз, фокусируется на орангутанге и передает данные напрямую в кортекс Города. Зверюга шарит лапами по крышке люка, как будто выискивает места кабельных соединений.
— О боже, — восклицает Город. — Меня только что взломали. Но это же невозможно!
— Как видишь, очень даже возможно, — разъяренной змеей шипит Памела.
— Взломали? — Сирхан перестает указывать воздуху, что делать, сосредотачиваясь на своей одежде. Ткань вмиг прочнеет, обращаясь в бронированный воздухонепроницаемый костюм. Пузырчатый визор вырастает из воротника и закрывает Сирхану лицо. — Город, пожалуйста, снабди мою бабушку аналогичным костюмом сию же секунду. И сделай его полностью автономным.
Воздух вокруг Памелы заворачивается в кристаллический бутон, а бутон, в свою очередь, опадает на нее сферой безопасности, похожей на гигантский хомячий шар.
— Если тебя взломали, то первый вопрос — кто это сделал, второй — почему, третий — как. — Сирхан нервно проводит самопроверку, но в его собственной матрице идентичности нет никаких признаков несоответствий; к тому же в пределе полудюжины световых часов для него раскидано множество узлов, на которых дремлют его «горячие следы», готовые к реактивации; в отличие от Памелы, человеческого существа старого образца, Сирхана убить классическими средствами практически невозможно. — Что это за шутки?
Орангутанг ворвался в музей не так давно, и считаные секунды прошли с тех пор, как Город осознал свое печальное положение. Но секунд этих хватает, чтобы мощные волны защитных мер пронеслись по обители-кувшинке. Мелкая незримая робовзвесь в воздухе ширится и полимеризируется, формируя защитные барьеры, что перехватывают голубей-пассажиров прямо в полете, запирают каждое здание и останавливают людей на улице. Город проверяет доверенную кибернетическую базу, начиная с самого простого и охраняемого ядра и продвигаясь наружу, к периферии, а Памела катится к отступлению, в безопасность этажа-мезонина и сада ископаемых. Сирхан с налитыми кровью глазами направляется к лестнице, намереваясь свернуть взломщику шею старыми проверенными физическими методами.
— Кто ты такой, чтобы вламываться и портить нам обед? — кричит он, ступенька за ступенькой взбегая вверх. — Представься сейчас же!
Орангутанг нащупывает ближний кабель и дергает за него, одним махом раскачивая весящую тонну капсулу. Он скалится на Сирхана, демонстрируя зубы.
— Помнишь меня? — говорит он с обличительным гортанным французским акцентом.
— Помню кого? — И тут Сирхан застывает как вкопанный. — Тетя Нетти? Как… что вы забыли в этой обезьяне?
— Борюсь с некоторыми сложностями автономного управления. — Зверюга скалится еще неистовее, затем сгибает руку в петлю и чешет под мышкой. — Прости, установка прошла немного криво. Я только хотела сказать «привет» и передать послание.
— Какое еще послание? Ты взбесила бабушку, и если только она узнает, что ты тут…
— Не узнает: через минуту меня уже здесь не будет. — Зверюга Аннет садится прямо. — Тебя приветствует твой дед и говорит, что скоро заявится с визитом — в физическом, так сказать, обличье. Он очень рад будет встретить твою маму и ее пассажиров. Это всё. Тебе есть что ему передать?
— А разве он не умер? — ошеломленно спрашивает Сирхан.
— Не больше моего. А я уже опаздываю. Добрый день! — Обезьяна повисает на руках, держась за крышку люка, затем разжимает пальцы и падает на десять метров вниз, на твердый каменный пол. Ее череп от удара об пол издает звук, похожий на треск битой скорлупы на сваренном вкрутую яйце.
— Господи, — тяжело выдыхает Сирхан, жмурясь. — Город!
— Да, о господин?
— Убери труп, — говорит он, указывая на балкон. — Прошу тебя не беспокоить мою бабушку никакими подробностями. В частности, не говори ей, что это была Аннет. Эта новость может ее расстроить. — Он размышляет о том, как опасно иметь долгоживущую постчеловеческую семью: слишком много сумасшедших тетушек в космической капсуле. — Если ты сумеешь найти способ остановить тетю Нетти и сделать так, чтобы она больше не выращивала обезьян, то это будет неплохо. — Ему приходит в голову одна мысль. — Кстати, ты не знаешь, когда должен приехать мой дедушка?
— Ваш дедушка? — спрашивает Город. — Разве же он не умер?
Сирхан смотрит через балкон на окровавленные останки незваного гостя.
— Нет, если верить последнему воплощению его второй жены.
Похоже, финансирование воссоединения семьи обеспечено: Эмбер получает добро на перевоплощение всем пассажирам и команде «Странствующего Цирка». Кто снабдил их деньгами, однако, она не понимает. Возможно, это какой-нибудь древний финансовый механизм, придуманный папой, впервые за десятилетия зашевелился в своей берлоге, потянулся к запылившимся бумагам об уплатах за сделки и принялся ликвидировать долгосрочные активы, дожидавшиеся ее возвращения. Но какова бы ни была истинная причина, она горячо благодарна. Новые подробности о ее положении и о том, как она разорилась в пух и прах, невольно повергают в уныние. Ее единственным имуществом остался «Странствующий Цирк», устаревший на тридцать лет старвисп, весящий меньше двадцати килограммов вместе со всеми своими выгруженными пассажирами, командой и подранным остатком паруса, и без этого провидческого вложения она навсегда застряла бы в потоках электронов, вечно кружащихся по его цепям. Однако теперь, когда вклад представил ей свое предложение реинкарнации, Эмбер встает перед дилеммой: один из пассажиров «Странствующего Цирка» биологическим телом никогда не обладал.
Слизень разгуливает среди колышущихся ветвей, похожих на фиолетовые кораллы. Таково его призрачное воспоминание об инопланетной жизни. Кораллы — нечто по типу термофильных псевдогрибов с гифами, аналогами актин-миозиновых волокон, скользкие и мускулистые фильтрующие системы, поедающие планктон, взвешенный в воздухе. Сам Слизень — два метра в длину, и у него кружевной белый экзоскелет, дуги и изгибы которого сложены из неповторяющихся узоров, подозрительно напоминающих мозаику Пенроуза [99]. Под ним медленно пульсируют внутренние органы цвета шоколада. Почва под ногами вроде и сухая, но кажется отчего-то топкой.
По сути, Слизень — маска, воссозданная с хирургическим тщанием. И сам вид, представителем которого он был, и вся эта причудливая грибница-экосистема исчезли многие миллионы лет назад, все это время существуя лишь в качестве театральной декорации во владениях одичавших разумных финансовых инструментов. Собственно, Слизень — именно такой инструмент, и вместе с другими наделенными самосознанием аферами, пирамидами и целыми рынками бросовых облигаций, угодившими в суровую рецессию, он скрывался от кредиторов, маскируясь под форму жизни. Но при попытке воплотиться в обители Сирхана его ждут сложности: экосистема Слизня — холодная, венерианского типа, она эволюционировала под тридцатью