— Тут я с тобой совершенно согласна. — Памела улыбается ему, как могла бы улыбаться покровительствующая тетушка, если бы в сей улыбке не сквозило что-то азартное и акулье, заставляющее быть начеку. Сирхан пытается не выдать смущения. Он быстро отправляет в рот ложку с ломтиками дыни и тут же разветвляется, посылая парочку привидений полистать пыльные тома этикета и предупредить его, если он вдруг допустил оплошность. — Ну и как тебе понравилось твое детство?
— «Понравилось» — не вполне уместное слово, — отвечает он как можно ровнее, кладя ложку в сироп так, чтобы тот не разбрызгался. Как будто детство — что-то, что может кончиться, с горечью думает он. Сирхан значительно моложе гигасекунды и уверен, что проживет по меньшей мере терасекунду, если и не в точной нынешней молекулярной конфигурации, то хотя бы в некоем разумно стабильном физическом воплощении. И он намерен оставаться молодым в течение всего этого огромного промежутка времени, а может, и в следующие за ним петасекунды, хотя тогда, миллионы лет спустя, думает он, связанные с неотенией проблемы едва ли будут его интересовать. — Это еще не конец. А что насчет тебя? Ты наслаждаешься своей старостью, бабушка?
Памела почти вздрагивает, но сохраняет железный контроль над своим выражением лица. Алая кровь в капиллярах ее щек, видимая Сирхану через крошечные инфракрасные глаза, которые он держит на плаву в эфире над столом, выдает ее.
— В молодости я совершила несколько ошибок, но сейчас все хорошо, — беззаботно отвечает она.
— Ты ведь так мстишь, я прав? — спрашивает Сирхан, улыбаясь и кивая, чтобы со стола убрали закуски.
— Ах ты маленький!.. — Она пристально смотрит на него, не желая продолжать, — взор ее очень тяжел. — Что ты вообще знаешь о мести?
— Я — семейный историк. — Сирхан невесело улыбается. — И прежде, чем мне стукнуло восемнадцать лет, я прожил промежуток от двух до семнадцати раз сто, спасибо маминой страсти к рестартам. Не думаю, что мама поняла, что мой первичный поток сознания все в дневник записывал.
— Это чудовищно. — Памела берет свой бокал и делает глоток, пряча смущение. А у Сирхана такого заслона нет — в его стакане забродивший виноградный сок, от которого у него только язык щиплет. — Я бы никогда не обошлась так ни с одним своим ребенком.
— Так почему же ты не хочешь рассказать мне о своем детстве? — спрашивает ее внук. — Для семейной истории, конечно.
— Ты все запишешь, — заявляет она, стуча стаканом по столешнице.
— Я как раз об этом думаю. — Сирхан приосанивается. — Написать старомодную книгу о трех поколениях и интересных временах. Упражнение в постмодернистской истории, но слегка бессвязное: иначе как задокументировать историю людей, что наугад меняют пол, проводят годы мертвыми, прежде чем снова появиться на сцене, и спорят с собственными релятивистскими сохраненными копиями? Конечно, я мог бы проследить историю дальше, если ты расскажешь мне о своих родителях, хотя я уверен, что их с нами уже нет, и на прямые мои вопросы они ответить не смогут: но сей путь в итоге уткнется в вульгарный первичный бульон, верно? Поэтому я подумывал использовать в качестве опоры всего повествования точку зрения ИИНеко, как центрального наблюдателя. Вот только эта дурацкая игрушка куда-то пропала. Но, поскольку большая часть истории еще не изведана и ждет нас в человеческом будущем, а наша работа начинается там, где перо самописца реальности отделяет будущее от прошлого, я могу с тем же успехом начать и отсюда.
— Ты, похоже, всерьез нацелился на бессмертие. — Памела изучает его лицо.
— Да, — спокойно и честно отвечает он. — Откровенно говоря, я могу понять желание состариться в отместку, но, прости меня за эти слова, мне трудно понять твою готовность следовать этой процедуре! Разве это не ужасно больно?
— Стареть — естественно, — ворчит Памела. — Когда прожил достаточно долго, чтобы все твои амбиции умерли, дружеские связи распались, любимые забылись — или кто-то их у тебя жестоко отобрал… что еще остается? Если ты чувствуешь себя усталым и старым духом, почему бы в конце концов не постареть и телом? В любом случае, желание жить вечно — аморально. Подумай обо всех ресурсах, которые ты занимаешь и которые нужны молодым! Даже выгрузки через некоторое время столкнутся с весьма конечным пределом хранения данных. Это чудовищно эгоистичное заявление — сказать, что решил жить вечно. И если есть что-то, во что я еще верю, так это государственный долг. А долг — обязанность уступить дорогу новому. Долг и контроль.
Сирхан переваривает ее тираду, кивая самому себе, а на столе тем временем является главное блюдо — жареная свинина в медовой глазури с морковью и бататом. Но вдруг откуда-то сверху раздается стук.
— Это еще что такое? — недовольно вопрошает Памела.
— Один момент. — Зрение Сирхана распадается на туманный калейдоскопический вид музейного зала, когда он сортирует привидения, следящие за каждой вездесущей камерой видеонаблюдения. Он хмурится: что-то ползает по балкону между капсулой «Меркурий» и экспозицией старинных стереоизограмм из случайных последовательностей точек. — Бог ты мой. Кажется, в Музее что-то не в порядке.
— Что — не в порядке? В каком еще смысле — «не в порядке»?
Нечеловеческий вопль разрывает эфир над столом, а затем сверху раздается грохот. Памела неуверенно встает, вытирая губы салфеткой.
— Нам же ничего не угрожает? — спрашивает она.
— Угрожает — еще как! — Сирхан дымится от гнева. — Да весь наш обед под угрозой, ба! — Он задирает голову кверху. На балконе мелькает чей-то оранжевый мех, затем «Меркурий» начинает опасно раскачиваться на своих тросах. С поручня спрыгивает нечто гибкое, с двумя лапищами, покрытое оранжевой шерстью. Оно бесцеремонно хватается за бесценную реликвию, пробирается внутрь капсулы и усаживается верхом на манекене, одетом в потрескавшийся от времени скафандр Ала Шепарда. — Это же обезьяна! Город! Я сказал, Город! Что эта обезьяна делает на моем званом обеде?
— Господин, приношу свои глубочайшие извинения, но я не знаю! Прошу уточнить, о какой именно обезьяне речь! — ответствует Город, деликатно оставаясь голосом без тела. В его интонациях — отчетливая озорная нотка, но Сирхан не обращает на это внимания.
— В смысле — «о какой»? Ты что, не видишь ее? — спрашивает он, фокусируя взгляд на беснующемся в повисшем под потолком «Меркурии» примате. Тот пошлепывает губами и выкатывает глаза, запуская пальцы в уплотнитель на открытом люке капсулы, что-то гукает себе под нос и высовывает из иллюминатора сверкающий голый зад.
— Осторожно! — кричит Сирхан своей бабушке и машет рукой в воздухе, намереваясь приказать роботуману отвердеть. Но поздно — обезьяна выводит пронзительную газовую руладу, и на стол проливается дождь из дымящихся полужидких фекалий. Памела кривит морщинистое