— Ну да, так и есть. — Эмбер смущена, но ей, как королеве, не нравится, что смущают ее в собственной же приемной зале. — Ну ладно, ты слышала, о чем мы тут говорили. Что можешь сказать о душевном состоянии моей матери?
— Абсолютно ничего, — выпаливает Донна. Она явно дуется и уже не заинтересована в том, чтобы кому-то в зале помогать. — Я и встречалась-то с ней всего один раз. Знаешь, а ты становишься похожей на нее, когда злишься!
— Я… — На этот раз Эмбер натурально теряет дар речи.
— Давай запишу тебя на пластическую операцию, — предлагает ИИНеко, добавляя после вполголоса: — Только так все сходства будут наверняка устранены.
Обычно обвинения Эмбер в любом сходстве с матерью, пусть даже незначительном, провоцировали блэкаут в симуляционной среде, служившей экипажу «Странствующего Цирка» капитанским мостиком. Раз Эмбер позволяет кошачьей дерзости пролететь мимо ушей, значит, она не на шутку выбита из колеи.
— А что это вообще за судебный иск? — спрашивает Донна, как всегда любопытная и подспудно раздражающая. — Я вот даже не в курсе.
— Ужасный иск! — горячо восклицает Эмбер.
— Поистине зловещий, — добавляет, двигая бровями вверх-вниз, Пьер.
— Искусно сработанный, но в корне ошибочный, — задумчиво выводит Садек.
— А что он от вас требует? — спрашивает Донна Всевидящее Око, архивариус и экс-видеокамера.
— Это требование урегулирования. — Эмбер делает глубокий вдох. — Черт возьми, ты можешь рассказать это всем — долго скрывать все равно не выйдет. — Она вздыхает. — После того как мы улетели, кажется, моя вторая половина — то есть мое первоначальное воплощение — вышла замуж. За Садека, собственно. — Она кивает иранскому богослову — тот выглядит таким же ошеломленным, как и в первый раз, когда только-только услышал об этой части истории. — И у них родился ребенок. Затем Империя Кольца обанкротилась. Ребенок этот требует от меня выплаты алиментов, задним числом копившихся почти двадцать лет, — на том основании, что юридическая нежить, к коей мы все относимся, несет солидарную, так сказать, ответственность за долги, накопленные телесными воплощениями. Юридический прецедент, созданный для того, чтобы временно предотвратить самоубийства людей, бегущих от банкротства. Хуже того, срок действия права удержания имущества считается по субъективному времени от момента в системе отсчета Империи Кольца спустя полтора года после нашего отлета. Для моей второй половины, будь она жива, он бы уже истек, но мы пребывали в релятивистском полете, и я все еще являюсь обязанной по выплатам из-за сокращения времени. Это уже второй прецедент, созданный, чтобы не позволять людям использовать парадокс близнецов для избегания ответственности. По долгу накапал жуть какой большой процент, ибо я отсутствовала двадцать восемь лет физического времени.
Вот так вот и получилось, что этот тип, мой сын, которого я даже в глаза ни разу не видела, владеет сейчас «Странствующим Цирком» со всеми потрохами. И мои счета ныне закрыты — у меня даже не хватит денег, чтобы купить нам физические тела для выгрузки. Если у кого-то из вас нет тайника, пережившего крах рынка после нашего отлета, мы все в глубокой заднице.
Обеденный стол красного дерева длиной в восемь метров украшает выложенный плитами пол огромной музейной галереи. Он стоит под скелетом гиганта-аргентинозавра и подвешенной к потолку космической капсулой «Меркурий» [98] столетней давности. Стол освещен свечами, на нем красуются разложенные на двух противолежащих концах ложки и вилки из серебра в компании фарфоровых тарелочек. Сирхан восседает в кресле с высокой спинкой в тени грудной клетки трицератопса. Напротив него сидит Памела — она оделась к обеду по моде своей юности и салютует ему бокалом с вином.
— Почему бы тебе не рассказать мне о своем детстве? — спрашивает она. Высоко над ними кольца Сатурна мерцают сквозь стеклянную крышу, как светящиеся брызги краски, разбросанные по полуночному небу.
Сирхан опасается открыться ей, но утешает себя тем, что Памела уже явно не в том положении, чтобы использовать все, что он ей скажет, против него.
— О каком детстве ты хотела бы узнать? — спрашивает он.
— В смысле — «о каком»? — Она хмурится, многочисленные морщины на лице слагают причудливый узор.
— У меня ведь их было несколько. Мама все давила и давила на кнопку рестарта, все надеялась, что мне от этого будет добро. — Теперь его очередь хмуриться.
— О да, было дело! — выдыхает Памела, явно записывая его слова, чтобы и их против заблудшей дочери в случае чего задействовать. — Как думаешь, почему она так поступала?
— Это был единственный известный ей способ вырастить ребенка, — оправдывает мать Сирхан. — У нее самой не было ни братьев, ни сестер. И, возможно, она реагировала на собственные недостатки характера. [Уж я-то точно больше одного ребенка не рискну заводить], говорит он себе самодовольно. [Скоплю денег на невесту, наберусь зрелости — тогда и только тогда]. Будучи сверх меры осторожным, Сирхан не собирается повторять ошибки своих предков по материнской линии.
— Моей вины тут нет, — тихо говорит Памела. — Ее отец имел ко всему этому самое непосредственное отношение. Но какое… какое другое детство у тебя было?
— Много всяческих… Общее было одно — мать с отцом постоянно ссорились. Она все никак не соглашалась принять ислам, а он был слишком упрям, чтобы признавать, что для нее играет роль содержанца. Они были как две нейтронные звезды, завернутые в спираль гравитации, вусмерть дестабилизированную. Затем были другие мои жизни, раздвоенные и реинтегрированные, проходящие параллельно. Я, помнится, был и молодым пастухом во времена Среднего царства в Египте, и стопроцентно американским ребенком, выросшим в Айове в пятидесятых годах двадцатого века, и разок застал пришествие тайного Мессии — во всяком случае, предки его верили, что он тайный Мессия. Вот, как-то так. — Сирхан пожимает плечами. — Возможно, поэтому я и пристрастился к истории как к науке.
— Твои родители никогда не думали переделать тебя в девочку? — спрашивает у него бабушка.
— Мама пару раз порывалась, но отец ей запретил. Вернее, решил, что это против закона Всевышнего, — вспоминает он. — Можно сказать, что мне было дано весьма консервативное воспитание.
— Ой, да брось. Вот когда я была маленькой девочкой — тогда да, тогда никакого самостоятельного выбора идентичности не было. И никакого спасения — один эскапизм. А у тебя никогда, получается, не было проблем с самоопределением?
Приносят закуску, нарезанную кубиками дыню на серебряном подносе. Сирхан терпеливо ждет, пока его бабушка положит себе порцию.
— Чем большим количеством людей ты становишься, тем больше ты знаешь, кто ты есть, — говорит Сирхан. — Ты узнаешь, каково это — быть другими. Отец подумал, что, возможно, мужчине не стоит слишком много знать о том, что значит быть женщиной. [И дедушка