14 декабря 2020 года, понедельник
Будильник разбудил меня в пять тридцать утра. Сегодня мне предстоит отправиться поездом в Авиньон, чтобы дать показания судье. Вечер накануне я провела у своего брата Давида, в кругу его жены и детей, и ночевала в его доме. Давид, поднявшийся вместе со мной, настоял на том, чтобы отвезти меня на вокзал. Перед уходом моя невестка Селин обняла меня, и в глубине души я ощутила, как страх сковал меня холодом. Я понимала, что в какой-то момент останусь наедине с собой и мои слова неизбежно определят исход процесса. Это была тяжелая ноша ответственности, лежащая на моих уставших плечах.
На вокзале Авиньона меня захлестнула волна воспоминаний о прошлом. Перед глазами встали яркие картины: восторг отца, когда он узнал о том, что я поступила на бакалавра, и неподдельная гордость в его взгляде, когда спустя годы я получила диплом. Вспомнились его эмоции в тот день, когда я познакомила родителей с Полем, и радость, которую он испытывал на легендарном концерте Zaz [19] в «Олимпии» в 2011 году. А еще долгая, проникновенная песня Жан-Луи Обера, которую отец исполнял столь чувственно на моей свадьбе в 2009 году. Эти воспоминания терзали меня, словно острые осколки разбившегося прошлого.
Кабинет судьи находился на пятом этаже. Я пришла на час раньше и устроилась в унылом желтом коридоре, чувствуя себя участницей дешевого детективного сериала. Пока я ждала, судья выслушивал мою мать. Ее пригласили к десяти утра, но в полдень наш адвокат Катрин сообщила, что допрос затягивается. В итоге он длился более трех с половиной часов. Все это время я бесцельно бродила по гулким коридорам суда, где царила мертвая тишина.
Когда мама наконец вышла, она выглядела изможденной. В половине второго я вошла в просторный кабинет с приоткрытыми окнами, из которых был виден другой корпус здания суда. Там меня вновь встретила Катрин. Судья, молодая женщина с аккуратно уложенными светло-каштановыми волосами, едва выглядывала из-за горы папок на столе. Справа от нее перед экраном компьютера сидела секретарша.
Судья решила заслушать меня в связи с заявлением о выдвижении частного обвинения против моего отца, поданным мной третьего ноября 2020 года. «Я не могу назвать точную дату, – начала я, – но глубоко убеждена, что мой отец сбился с праведного пути еще до 2013 года. Так, в 2011 году мой брат Флориан рассказал мне о тревожном случае. В то время он и его девушка, моя будущая невестка, жили с родителями. Однажды невестка вернулась домой днем на обед и застала отца в его кабинете: он мастурбировал перед экраном компьютера. Дверь была распахнута настежь. Потрясенная увиденным, она тут же ушла в комнату Флориана».
После того случая поведение брата изменилось, он стал все реже участвовать в семейных празднествах. Мой отец жаловался на перемены в его характере. Спустя несколько месяцев я решилась рассказать маме о том, почему Флориан стал себя так вести. Отец узнал об этом и словно с цепи сорвался. Судья жестом попросила меня прерваться. Она обратилась к секретарю, уточняя, ведется ли запись, а затем задала мне дополнительный вопрос о повторяющихся провалах в памяти у матери.
Я убеждена, что даже в то время, когда родители жили у меня, отец подмешивал что-то ей в еду. К примеру, мама рассказывала о потере сознания во время рождественских каникул в декабре 2019 года, когда они гостили у меня. Нас тогда не было дома: я с мужем и сыном уехала в Марокко. Вечером 28 декабря родители встречались со своими друзьями. Мама вспоминала лишь начало того вечера, а затем – пустота: она так и не смогла восстановить в памяти ни как провожала гостей, ни как они уходили. То Рождество не было особенно утомительным: мама уже вышла на пенсию, а с внуками она последний раз сидела первого ноября, в День Всех Святых.
Тогда я объяснила это медицинскими причинами, связав с гинекологическими проблемами, которые обострились у нее в середине декабря после переезда. Меня всерьез тревожило ее здоровье: обильные кровотечения, нехарактерные для женщины ее возраста в постменопаузе, внушали страх перед серьезным диагнозом. Я убедила маму обратиться к врачу, и мы вместе посетили гинекологическую клинику. Врач не нашел ничего угрожающего и прописал противогрибковые препараты всего на несколько дней. У нее оказалось сильное воспаление шейки матки. Дальнейших обследований не проводили. Однако за эти годы у мамы случилось еще множество подобных провалов в памяти. Один из них произошел, когда она гостила в другом нашем с Полем доме. Теперь я твердо уверена: в мае 2019 года, во время их пребывания там, отец тоже опаивал ее.
– На чем основаны ваши выводы? – спросила судья.
– В утро их отъезда мама не могла припомнить, убрала ли она в доме, выбросила ли мусор, заперла ли дверь. Когда они уехали, не было и десяти утра. Думаю, в машине она почти сразу потеряла сознание. Это указывало на то, какой большой была доза, подсыпанная им в ее утреннюю чашку черного кофе, особенно учитывая хрупкое телосложение мамы. Отец даже не задумался о том, что ее сердце могло не выдержать. Помню, как я пыталась несколько раз дозвониться до мамы, но безуспешно. Лишь после нескольких моих попыток отец все-таки взял трубку, пояснив, что мама крепко спит и они недавно проехали Лион. Мне вспомнилось, как он сказал: «Твоя мама вымотана, она так беспокоилась о том, чтобы оставить тебе дом в идеальном порядке, ты же ее знаешь, она просто перенапряглась, а теперь наконец расслабилась и крепко спит». Но я знала, что она никогда не спит в машине, потому что мы не раз ездили с нею на дальние расстояния. Совсем не похоже на нее, меня это сразу смутило.
Сейчас благодаря ведущемуся расследованию мне известно, что он опаивал ее, когда увозил обратно в Воклюз. Тогда я смогла поговорить с мамой лишь на следующий день. Она не помнила ничего с того момента, как покинула мой дом. В памяти остался только миг, когда она вставила ключ в замок, а затем – непроглядная тьма. Она пришла в себя, лишь когда машина въехала во двор их дома, проспав не менее восьми часов глубоким, беспробудным сном. Я замолчала, подняв взгляд на судью.
Я понимаю, как мои показания переворачивают представление о ничем не примечательной на первый взгляд личности моего отца. Я отдаю себе отчет в том, что несу ответственность перед законом за каждое сказанное слово.
У меня перехватило дыхание, когда я осознала, что все события и факты, разрушившие нашу семью, подтвердились. Кажется, мне предстоит пройти