Один только список обвинений видеть уже невыносимо. При этом весь судебный процесс будет проходить в присутствии моей матери, двух братьев, невестки и моем.
Чтобы доказать, что моя мать подвергалась воздействию сильнодействующих препаратов, мне предстоит просмотреть двадцать тысяч файлов, созданных отцом. Эти фото и видео – настоящий музей ужасов, собранный Домиником Пелико за годы его извращений. Среди его «экспонатов» нашлись снимки со мной, о которых я не подозревала, и не могу даже представить, что за ними скрывается.
Слушания пройдут в открытом формате. Залы суда способны вместить всех участников и любопытствующих: один – для обвиняемых, потерпевших и адвокатов, второй – для публики и прессы. Мы с близкими готовились к тому, что процесс будет публичным, несколько месяцев.
С сентября нам придется давать показания в суде. Нас будут допрашивать десятки адвокатов и уголовный суд, состоящий исключительно из профессиональных присяжных. Они разберут по крупицам наши жизни, которые еще недавно мы могли назвать вполне обычными.
Мы понимали, что в суде нам предстоит не только заново пережить этот кошмар, но и выставить себя на всеобщее обозрение.
До середины сентября остается лишь несколько дней передышки, прежде чем моего отца Доминика вызовут на допрос. Затем будут допрошены остальные обвиняемые, после чего выступят наши адвокаты и защитники подсудимых.
У нас нет ничего, кроме страданий. От невыносимой боли мы словно оцепенели. Нет опыта, на который можно опереться. Во всем мире не найти подобного примера. Наша семейная история – история вопиющей катастрофы. Мой отец не просто тайно подмешивал маме тяжелые транквилизаторы почти десять лет. Он был организатором ее изнасилований, приглашал в свой дом незнакомцев только для того, чтобы потешить свой паршивый вуайеризм. Их было примерно восемьдесят. Он находил мужчин на популярном сайте знакомств Coco.fr [6] и даже не брал с них денег.
* * *
Быть одновременно ребенком и жертвы, и палача – ужасное бремя.
Последние четыре года я упорно пытаюсь найти новый смысл жизни, который не был бы связан с моими прошлыми представлениями о быте и повседневности. В один миг моя жизнь перевернулась с ног на голову: все, что я знала о прошлом, было разрушено. Как теперь задумываться о будущем? Как двигаться дальше, когда судьба наносит такой сокрушительный удар? Наша семья потерпела кораблекрушение, попав в шторм, в котором каждый следующий удар волны приносит новые грязные разоблачения. Словно мы в бесконечном плавании из вопросов, на которые нет ответа.
Все эти четыре года я безрезультатно пыталась узнать и понять истинную личность человека, который меня растил, но безуспешно. По сей день удивляюсь тому, как я могла ничего не замечать. Я никогда не смогу простить его за те ужасные вещи, что он творил годами. Тем не менее в глубине души я все еще храню хрупкий образ отца, которого, как мне казалось, знала. Ведь, несмотря ни на что, его не стереть из моей памяти.
Я не общалась с отцом со 2 ноября 2020 года. Но он снился мне в ночь накануне рокового суда. Во сне мы были вместе: разговаривали и смеялись. Я толком не спала в ту ночь, а проснувшись, очутилась в кошмаре под названием «сегодня». Я так скучаю по своему отцу. Но не по тому, кто предстанет перед судьями, а по тому, кто заботился обо мне все сорок два года. Так сильно я любила его до того, как узнала об ужасной сущности.
Как мне спокойно подготовиться к процессу? Как справиться со смешанными чувствами гнева, стыда и сочувствия к своему родителю? Я в курсе его тюремной истории. За эти четыре года его трижды переводили из одной тюрьмы в другую: сначала в Ле-Понте в Авиньоне, затем в Ле-Бомет в Марселе и, наконец, в Драгиньян в Воклюзе, где его поместили в одиночную камеру. Узнав об этом, я невольно задала себе вопрос: «Смог ли он адаптироваться там? Страдает ли мой отец от одиночества? Как он переносит изоляцию? Грустит ли он от того, что нас нет рядом с ним?» Однако тут же одернула себя: «Он получил по заслугам, особенно если знать, сколько боли он причинил – маме, нам, всей нашей семье. Этот человек расплачивается за свои деяния и сам о себе позаботится».
Мой отец – преступник, и мне придется научиться жить с этой жестокой правдой о нем. Метаться между жаждой справедливости, возмездия и любовью, которую я когда-то испытывала к нему.
Однако иногда меня посещает чувство брошенности. Оно переполняет меня, разрушая что-то внутри. «Папа, почему ты так далеко от нас?» Это похоже на чувство скорби по нему. По правде говоря, этот судебный процесс превратил меня в маленькую девочку, которая утратила отца и еще не успела забыть его теплый образ. Порой мне становится страшно от того, что я просто не смогу его возненавидеть. Надеюсь, этот процесс все-таки поможет мне раз и навсегда примириться со своим горем утраты. Тяжело осознавать, что отец жив и здоров, но я больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза и сказать, что он что-то значил в моей жизни, ведь он разрушил часть ее. Он погасил искру, которая сияла во мне раньше, и растоптал доверие, которое я испытывала к мужчинам.
* * *
Наша история, по крайней мере, показала обществу то страшное явление, которое во Франции до сих пор сильно недооценивают: родные и близкие накачивают жертв сильнодействующими веществами гораздо чаще, чем может показаться. Таков излюбленный метод сексуальных преступников. Однако из-за того, что говорить об этом не принято, точные статистические данные в стране отсутствуют. Показательно и то, что в 2020 году, когда был арестован мой отец, изначально об этом инциденте почти не говорили, будто в нем не было ничего из ряда вон выходящего.
В судебной практике такие дела все еще трудно отнести к какой-то определенной теме, поэтому они не получают должного освещения. Проблема касается не только женщин, но иногда и мужчин, пожилых людей, детей и даже младенцев. Но как вообще можно представить, что кто-то из ваших близких взял да и воспользовался лекарствами из семейной аптечки, чтобы кого-то изнасиловать? Однако ■■■■■■■■■■, которая нередко встречается в обезболивающих препаратах, из-за таких инцидентов стала известна как