– Всё! Иду развлекаться! Гулять так гулять! Пойдем в бар, Хусто, там сегодня выступает малышка Лили.
В очередной раз я поразилась удивительному смешению в этих людях религиозности и живой, плотской страсти к жизни, которую так часто путают с пошлостью.
Ojos de la Esperanza 8
Я сидела за стойкой, пила какой-то зеленый коктейль и слушала болтовню жителей городка.
За столом слева от меня сидела компания из пятерых мужчин, двое из которых, судя по холщовым рубахам, были фермерами, двое – строителями, только что, видимо, закончившими смену и не успевшими еще переодеться, и их каски лежали рядом с ними на лавках. И еще один – как я потом узнала – местный интеллигент, экскурсовод в местном крохотном заповеднике.
– Надеюсь, у нас не запретят контрацептивы, как на соседнем острове! – с возмущением восклицал он, отхлебывая из массивного бокала темную мутноватую жидкость, которую в этих краях называли пивом. – Подумать только! Живем в конце XX века!
Четверо его приятелей дружно расхохотались.
– А что, если и отменят, разницы не вижу. В нашем медпункте их и так не достать. Моя Бепа загорелась желанием достать этой хреновины у нашего доктора, так он только посмеялся и говорит: «Извините, мол – политика!» – говорил тот из фермеров, который был постарше и, кажется, уже хорошо подвыпил.
– Однако у Гутьересов как была одна дочка, так и есть, ей уже пять исполнилось на прошлой неделе, – добавил другой.
– Может, они воздерживаются! Вроде как пуритане! – громогласно расхохотался рослый темнокожий строитель, подбрасывая в руках свою оранжевую каску с фонариком и сопровождая свою речь какими-то, как мне показалось, не очень-то приличными жестами.
В этот момент к компании присоединился еще один человек. Его я уже знала, это был Рамон де ла Роса – тоже фермер, который работал в двух шагах от нашей школы, на той самой кукурузной плантации. Он был мексиканцем по крови, с красивым и благородным лицом, которое не уродовал даже длинный тонкий шрам, тянувшийся от его правого глаза к подбородку.
Рассказывали, что это след от мачете, которым крестьяне срезают початки кукурузы или сахарный тростник, но заработал этот шрам Рамон будто бы вовсе не во время сбора урожая, а участвовал он у себя на родине, в Мексике, в каком-то запрещенном движении, говорили, что он занимал среди партизан какой-то высокий чин, но движение было подавлено, и его участники, которых не поймали, рассеялись по всей Латинской Америке в поисках убежища и лучшей доли.
А впрочем, в этом не было ничего удивительного, и любила я «Америку Латину» именно за то, что народ ее замешан на таком количестве ингредиентов – и любви, и крови, и революций, и музыки. И в то же время обладает потрясающим чувством принятия жизни и ее монотонности, необратимости ее постоянного, каждодневного течения, какого-то даже фатализма под ярким и чистым южным небом.
– Да что вы спорите? – сказал Рамон, усаживаясь за столик к приятелям. – Политика есть политика. На острове не живет и тысячи человек, острову нужны рабочие руки, а, кажется, иностранцев сюда не очень-то затащишь. Так что берите пример с меня, camaradas. 9
– Да, с тебя только пример брать, – ответил строитель с каской. – А чем потом мы эту твою желанную тысячу, две, три кормить будем? Кажется, у нашего нет таких ресурсов! президенте
– Зачем он тогда рождаемость поднимает? Кажется, ее давно пора начать снижать…
– Постройте больше ферм, земля плодородная, а gracias a dios, ураганов давно не было в наших краях. 10
– Да раз на раз не приходится…
Мужчины заговорили о чем-то другом, кажется, о военном американском крейсере, замеченном будто бы в водах соседнего островного государства.
А де ла Роса вернулся за свой столик и стал в одиночестве курить сигару.
Я покинула свое место за стойкой и села за столик к Рамону, почему-то даже не спросив разрешения.
– А, вы новая учительница, приехали просвещать наших маленьких и больших невежд, – с дружелюбной улыбкой и совсем без иронии сказал он.
– Да… Приехала… – отчего-то смутившись, ответила я, и какое-то время мы оба молчали. Я искоса разглядывала его лицо, мощные красивые, хотя и изрядно потрепанные работой, руки, думая о том, что у нас с ним мог бы выйти в меру сентиментальный роман, если бы я этого захотела и если бы он не был таким правильным семьянином.
Но я не хотела. . Я ждала чего-то другого
Спустя какое-то время я сказала:
– У вас красивая фамилия, наверное, корни уходят в конкисту? И ваши предки были испанскими идальго?
Он улыбнулся, и я представила, что, должно быть, так и выглядел легендарный Франциско Писарро или Нуньес Бальбоа, а может быть, и сам Кортес. 11
– Я знаю только, что мой прадед сражался бок о бок с Симоном Боливаром в той великой войне. А это что-нибудь да значит, так сеньорита? Вы-то, наверное, лучше нас осведомлены о той войне? 12
Теперь улыбнулась я и ощутила на себя чей-то взгляд, будто бы скользнувший по мне из глубины зала. По коже пробежала легкая, едва уловимая дрожь.
Вспомнив недавний разговор, я невпопад спросила:
– А сколько у вас детей?
– Пятеро. Старшему 15, а младшему в прошлом январе исполнился год. Трое дочерей и два сына, – с искренней и наивной гордостью похвастался Рамон.
– Это хорошо, – машинально сказала я, почему-то ощутив странный приступ тревоги – мне казалось, что за мной кто-то наблюдает. – Хорошо, что у вас сыновья – они понесут дальше такую красивую фамилию…
– Они станут мужчинами и смогут заботиться о своих трех сестрах и о женах – и этого мне достаточно. А фамилия, да бог с ней, – усмехнулся красивый потомок конкистадоров и, затянувшись, выпустил несколько белых колечек дыма.
В то мгновение я уже вторично почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась.
Закатный блеск полыхнул в его темных глазах. И было в этом блеске что-то до боли неотвратимое. Как то, что солнце каждый вечер погружается за океан, а утром неизменно всплывает на поверхность. В голове мучительно кувыркались строки Есенина:
…Чтоб процвесть…
Мне стало душно, я попрощалась с Рамоном и вышла из бара. Спиной я почувствовала, что мой негласный визави поднялся вслед за мной.
Luna blanca y luna negra 13
На пляже не было ни души. Уже вышла луна, и всё казалось ненастоящим и сонным.
Он повернул голову к заходящему на другом конце неба солнцу, и я поразилась тому, как изменилось его лицо в этом вечернем терпком, словно оранжевый ром, свете.
В тот миг я подумала: «Почему этот красивый молодой человек посвятил себя Богу?»
– Святой отец? – окликнула я его.
– Наш отец там, – ответил он, поднимая взор к темнеющему небу. – Я еще не священник.
– А я бы не хотела исповедоваться у такого священника, как вы, – с дерзкой улыбкой проговорила я, окидывая его взглядом явно не смиренной прихожанки.
Он почувствовал мою игру и, глядя на море, прошептал, но прошептал так, чтобы я услышала его слова:
– Здесь явно не хватает парочки языческих жрецов!
– Вы еретик? – рассмеялась я.
Он посмотрел на меня очень внимательно и быстро сказал:
– А вам хочется считать меня еретиком?
– Возможно!
Он поднялся с песка и тихо проговорил:
– Похоже, жизнь на Карибских островах явно переоценивают. До свидания.
– Вы завтра будете служить мессу?
– Нет, завтра я еду в Гран Пьедру – соседний городок на другом конце острова. Вы еще не видели кафедральный собор Эсперансы?
ТРЕТИЙ ДЕНЬ
Темнеет в этих широтах рано, и около семи вечера постепенно начало смеркаться.
После дневной исповеди я находилась в неком неестественном для меня состоянии тревожного возбуждения. По телу пробегала мерзкая дрожь, ужасно хотелось пить, и, самое главное, – на протяжении уже нескольких часов меня не покидало предчувствие чего-то важного и странного, что будто бы должно вскоре случиться.
Я мысленно прокрутила в голове прошедший день.
В два часа вместе с Анабелью я пошла на дневную мессу и по окончании службы, сама того не желая, каким-то чудесным образом оказалась в исповедальне.
В четыре часа