– Наши слуги весьма самовольны, Горан! – Голос Калерии звенел от гнева. – Они делают в доме, что хотят, не считаясь с нами! И особенно вольны в своём поведении надсмотрщики, коим ты дал слишком много свободы от себя. Я думала, пример Этула научит тебя чему-нибудь, но, как вижу, этого не произошло!
– В чем дело тётя? – Горан возмущенно фыркнул. – Я увидал лишь одну вольность, и она состоит в том, какими словами позволил себе бросаться наш архимагир, не обращая внимания на нас вовсе. Ему следует отрезать его поганый язык, за то, что он успел произнести в нашем присутствии!
– Это я приказала Тамиру освободить несчастного слугу Веслава, едва мы увидели, что происходит! – Калерия рассердилась. Лицо ее побледнело. В черных блестящих глазах сверкали гневные молнии.
– Я надеюсь, я еще вправе отдавать здесь приказы?!
Горан открыл было рот, чтобы что-то ответить, но тут Веслав шагнул ближе:
– Довольно!!! – Рявкнул он так, что все разом замолчали и поворотились к нему. – Поскольку наказан был мой прислужник, я хотел бы узнать, как я уже сказал, степень его вины в произошедшем и глубину ущерба имуществу вашему, чтобы я сумел восполнить его возможную потерю!
– Твой слуга не нанес нам никакого ущерба, Веслав! – Хриплый голос Калерии сорвался. – А наизворот позволил нам этим имуществом прирасти!
И, глядя на его недоуменное лицо, она пояснила:
– Юноша сотворил на стене твоих покоев чудесный рисунок. Я успела его увидеть. Он прекрасен! И я не считаю его порчей имущества! А лишь его преображением, черт вас всех подери!!!
Веслав покачал головой:
– Прости, Калерия, но стало еще запутаннее. Я ничего не понял. Думаю, мне стоит пойти и поглядеть на дело рук этого грешника самому! Лишь тогда я сумею во всем разобраться!
И не желая более разговаривать, он развернулся и пошёл по направлению к дому. Горан, осуждающе поглядев на тетку, отправился за ним.
Калерия, фыркнув возмущенно, решительно двинулась следом. Гато, ступая тяжело, принялся нагонять ее. Его уверенности в своей правоте вдруг поубавилось вовсе.
*.
В покоях его пахло краской. Веслав вошёл, сопровождаемый Гораном. На полу валялась кисть, какую, очевидно, выронил Божан.
Веслав наклонился, поднял её, повернул голову, ища следы страшного преступления, и замер, произнеся одними губами:
– Сторожка…
Над его постелей, созданное лишь тремя оттенками цвета с помощью совсем простых мазков и легких линий, красовалось изображение лошади. В полный рост! Она будто стояла посреди дороги, чуть склонив голову. Серая в яблоках, с белой звездочкой на лбу. Его Сторожка. За ее спиной виднелись невысокие холмы Таврии, над которыми вставало солнце.
Откуда Божан узнал, как она выглядела? Или увидал когда-то и запомнил?
Веслав опустился на постель, с трудом заставив себя не хлопать в недоумении глазами. Горан шагнул ближе к изголовью кровати, чуть сощурив глаза и качая головой:
– Поразительно! Впервые вижу подобное! Чудо какое-то! Лошадь выглядит так, будто она живая! Того и гляди положит морду свою на изголовье! Кажется, еще чуток, и она начнет прядать ушами, слушая наши речи. Как Божану удалось сотворить такое?! Это просто волшебство!
Веслав улыбался грустно, разглядывая картину.
– Как же он служил Ромэро, будучи таким умелым? А тот, дурак записной, так и не узнал истинной цены парня!
Двери заскрипели, открываясь шире. Веслав и Горан обернулись. На пороге стояла Калерия. Подле нее топтался Гато, с ужасом глядящий на стену. Его глаза казались огромными. Он застыл в дверях, не решаясь войти.
– Ты видел? Видел, господин Веслав? Лошадь выглядит живой, словно готовится выйти из стены! Разве возможно создать такое без участия дьявола? Мальчишка просто одержим им! Это порча! Ее следует снять! Немедля! Он тоже колдун! Такой же, как и твой слуга, господин Веслав! По-хорошему, их обоих следует сжечь на костре. Ничего путного из них все одно не выйдет! Они продали свои души дьяволу! Они оба нечестивцы. И одержимы им! Вели сжечь их, господин Веслав! Послушай меня!
Калерия закрыла лицо руками.
– Надо сообщить консулу, пусть пришлёт сюда своих людей. Мальчишек стоит взять под стражу! Святая инквизиция имеет в Каффе силу, такую же, как и везде. Пусть хотя бы пройдут испытание водой! Такое нельзя допускать! Нельзя! Послушай меня, господин Веслав. Я скажу, что тебе надобно делать…
Веслав поднялся и шагнул к нему:
– Знамо дело, скажешь, Гато. А я послушаю. Думаю только, нам с тобой для столь важной беседы стоит выйти на двор. В покоях сей разговор вести никак нельзя! Шуму много сделается…
Он взял надсмотрщика за плечо своей стальной рукой и повел его вон из комнат. В дверях остановился и поклонился неподвижно замершей на пороге Калерии:
– Прости, госпожа. Ты хозяйка дома. Но свидетелей нашей беседы секретной быть не должно! Тут разговор мужей серьезных потребен. Для глазу женского он весьма уныл бывает…
И вытолкал Гато без лишних слов вон…
Горан усмехнулся. Защищать своего ретивого надсмотрщика от «разговора» с приятелем он не собирался. Пусть сами беседуют. Без свидетелей. Он опустил голову. И вдруг на глаза ему попался предмет, лежащий на полу у самых ножек кровати и явно выпавший из чьей-то поясной сумки. Он наклонился, разглядывая этот предмет. И похолодел…
*
– Ты прав, Гато! Здесь и впрямь имеет место порча. Порча имущества! Моего! Ты, мерзавец, раба моего покалечил, и он теперь работать на меня не сумеет, по лютости твоего наказания, что ты ему придумал! А за него деньги плачены. Мною! Кто возвращать их мне станет? Уж не ты ли?
Гато уставился на Веслава. Оба стояли сейчас на заднем дворе недалеко от конюшни.
Они были одного роста, оба крепкие и мощные, но Гато вдруг вжал голову в плечи, становясь будто бы меньше ростом. От русича сейчас веяло гневом такой силы, что она походила на бурю. За его спиной сквозь ветви деревьев проступало солнце, создавая вокруг его фигуры диковинный огненный ореол.
Он казался охваченным языками неземного пламени. Его меч, что он успел уже достать из ножен, сверкнул грозно, и Гато почудилось, что огненные всполохи побежали по поверхности клинка, дробясь на сотни огоньков и осыпаясь на землю. Лицо его, странно освещенное, сделалось сейчас совсем белым, волоса легли на лоб, нос ещё более удлинился.
Глаза Веслава сверкали нечеловеческим зеленым светом. И нечеловеческой же яростью. Перед Гато