– Нет! – Веслав покачал головой, понимая, что, если сбросить парня сейчас в яму, до дома он его не довезет, хоть корми, хоть не корми. Тот был уже на исходе сил и держался лишь на одной гордости и нежелании показывать усталость и страх, что читались в его глазах так же легко, как и радость в глазах Горана.
– В покои мои веди его! – Веслав едва глядел на Этула, а тот, напротив, не сводил с него тревожного взгляда. – Рук не вязать! Веревицу эту поганую скинь с него живо. В передней подле двери тюфяк ему брось. Пусть прикорнет там. Прости, Горан, но я не решусь спускать глаз с этого шустрого малого до нашего отбытия. Хоть он на ногах и не стоит вовсе, но я ему все одно не доверяю, физиономия больно непростая у него.
– Как прикажешь. – Горан пожал плечами и кивнул Этулу. Тот поклонился с выражением досады на лице и толкнул парня по направлению к дому.
Дом Горана был устроен в духе былом византийских вилл – о трех ярусах, с высокими окнами в виде арок, с внутренним широким портиком, росписью на стенах, увитых диким виноградом, галереей по всему первому этажу и той же недавней купальнею посередине. Причудливые мозаики покрывали полы. Комнаты обитателей и гостей дома располагались по всему долу, и все выходили дверями во внутренний сад. Веслав по праву друга и уважаемого гостя всегда занимал правую половину дома, самую прохладную летом. Подстриженные умелой рукой садовников деревья и кусты скрывали ход в большие светлые комнаты с крепкой мебелью и мягкими кушетками для отдыха. Почти все пространство одной из гостевых спален занимала огромная резная кровать под балдахином. Веслав ее терпеть не мог, стараясь по возможности на ней не спать. Он, как человек, привыкший к многочисленным битвам и военным походам, недолгому сну (часто на голой земле), не мог вообразить себя развалившемся на ложе, на котором пристало спать скорее цесарю, нежели простому воину. Но и Горана обижать не хотел. Потому, разворошив для вида покрывало и смяв баснословно дорогие, набитые пухом, подушки, часто устраивался на ночь на одной из кушеток, которые считал не менее удобными.
Когда слуги отошли на приличное расстояние, Горан сказал негромко:
– Ну, а теперь, друг мой, когда все наши дела закончены, спешу пригласить тебя разделить со мной трапезу и отметить нашу удачную сделку. Ты поступил верно, приобретя парня. Мое чутье подсказывает мне, что ты и твой князь, не пожалеете о приобретении. А оно, чутье это, ты знаешь, редко меня обманывает.
Глаза Горана искрились от радости, и в своем домашнем одеянии он сам был скорее похож на цесаря, выигравшего сражение, нежели на успешного работорговца, провернувшего удачную сделку.
– Знаю, Горан. Ты редко ошибаешься, и все твои рабы уже сослужили нам добрую службу. – Кивнул Веслав и добавил:
– А вот теперь я с радостью поел бы чего-нибудь. Мимо твоей кухни нельзя пройти равнодушно. В твоем доме искусные повара творят столь великие чудеса, что пища кажется божественным нектаром, вкусив который, забываешь обо всем на свете. Подтверждением тому сделались те дивные ароматы, что доносятся теперь до меня, минуя стены.
– Ты все-таки познал эту науку. – Засмеялся Горан, хлопая его по плечу. – А утверждал, что не сумеешь.
– Какую?
– Плетение словес, друг мой. За столь много лет твои губы научились это выговаривать.
– Здесь у вас я навроде лица княжеского. Не хотелось бы ударить в грязь этим самым лицом.
– Подобного с тобой не случится, поверь мне. Никогда. Ну что ж, пойдем вкушать пищу богов. Это, заметь, по твоим словам.
И они медленно двинулись в глубину сада, сопровождаемые несколькими почти незаметными рабами, готовыми в любую минуту исполнить все, что им прикажут. Тихие и услужливые, те, казалось, не отбрасывали даже тени, чтобы ничем не обеспокоить своих хозяев. Птицы неистово щебетали в ветвях, прославляя великую силу жизни, какой не было и не будет никогда у большей половины жертв огромного рынка, что шумел по ту сторону уютных и мирных стен прекрасного дома. И никто из обитателей этого жилища не догадывался, что столь незначительное событие, как покупка раба, станет важным вкладом в победу одного молодого и пока еще не всем известного князя.
*
Хозяйский пир затянулся. Со стороны двора доносился смех, веселые голоса, слуги поминутно сновали туда-сюда, принося то вино, то новые закуски. Вкусные запахи заставляли нутро скручиваться в узел. К горлу подступала тошнота, но Юн привычно старался не думать о еде. К середине дня явился Этул, притащил кружку, от которой за версту несло мясом, и валил пар. Схватил его за загривок, вздернул на ноги, сунул кружку ко рту и заставил пить. Густая горячая похлебка, едва из печи, безжалостно обожгла губы и неумолимой огненной волной потекла в горло. Юн дернулся, обжегшись, и получил хлесткий удар по лицу. Кружка опустела. Этул толкнул его на пол и с силой добавил сапогом в живот. Парень свернулся в клубок, привычно ожидая продолжения. Но Этул, не задержавшись, ушёл. Юн лежал неподвижно, чувствуя, как внутри все горит огнём. Тошнота отступила, было, под натиском боли в обожженном горле. И скоро вернулась вновь. Его тело не хотело принимать в себя пищу, сопротивляясь насилию.
Этул был верен себе, обращаясь с ним, как с собакой. Невзлюбив парня за гордый нрав, он не мог простить, что тот его не боялся вовсе и молчал в ответ на все издевательства. Единственный из всех рабов, Юн как-то, не испугавшись, плюнул надсмотрщику в лицо и сумел дать сдачи в самом начале плена в ответ на попытку его ударить. А однажды даже кинулся бежать. После этого ему связали веревицами руки, а ноги обули в довольно тяжелые цепи. Они содрали кожу до крови, но Юн делал вид, что ему все равно. И даже не больно. Этул бесился.
Он не получал должного удовольствия от мучений жертвы и никак не мог сломать пленника. Тот оставался ко всему равнодушен.
Помня наставления хозяина о сохранении жизни ценного раба, Этул через день за шкирку вытаскивал того из ямы, обливал холодной водой заместо мытья в бане, совал под нос плошку с гниющей едой и глиняный кувшин с водой, отдающей тиной, дожидался молчаливого отказа,