*
За двенадцать лет учёбы чудной светловолосый парень стал одним из лучших учеников школы. Он легко овладел нехитрыми науками, но особые умения проявил, освоив сложный китайский бой, умея двигаться так быстро, что за ним никто не поспевал. Китаец привязался к доброму, скромному, но очень смелому парню, забыв напрочь о том, что тот невольник. Он видел в нем преемника, которому собирался со временем передать управление школой. Все шло хорошо, покуда Линь, провожая какого-то некстати прибывшего гостя, не попал под неожиданно сильный и холодный дождь ранней весною. До этого он никогда ничем не болел. Искренне веря, что скоро все пройдёт само, он сгорел от лихоманки за неделю. Даже травы не помогли. Умирая, Линь страшно страдал, что оставляет своего любимого ученика без поддержки, упомянув перед смертью, что дал ему свободу и оставил школу во владение.
Но бумаг, доказывающих это, не нашлось. Объявившиеся после долгого отсутствия родственники Линя с радостью забрали школу себе и очень быстро продали, выручив неплохие деньги. Таинственно исчезла и вольная парня, а, впрочем, о ней никто не захотел даже слушать. Всё рушилось на глазах, и мальчишка решился бежать. Уйти далеко ему не удалось, его поймали, избили до полусмерти и выставили на торги.
По велению богов его и купил Горан.
*
Веслав вновь схватил юношу за подбородок и дернул его голову вверх, заглядывая в глаза:
– Твое имя?
Тот закашлялся от резкого движения, сверкнул глазами и прошептал хрипло:
– Юн. Меня зовут Юн, господин.
Говорил он не совсем чисто, в речь вплеталась причудливой лентой мелодика другого языка, китаец хорошо обучил его своему напевному наречию, и за долгие годы родной язык понемногу вымылся из памяти, потому слова давались сейчас парню с трудом. Да и произносить что-то искусанными до крови губами было, видать, весьма нелегко. Но голос его оказался красивым, глубоким, по-настоящему мужским.
– Это не имя! – Рявкнул Веслав. Парень понравился ему, его было искренне жаль, но он запретил себе показывать это на людях. Сейчас проявлять человечность не стоило. Он и не проявил.
– Это прозвище, что тебе дали в полоне. Каково твоё настоящее имя? Откуда ты? Кто ты по крови? Ты же русич?
– Да, я русич, господин, но из каких мест, не помню вовсе. Мне было мало лет, когда на нас напали кочевники. – Отвечая, парень смотрел перед собою, опасаясь встречаться с новым хозяином глазами и вполне резонно ожидая, что ответ его чем-нибудь не понравится.
– Назови мне свое настоящее имя! Живо! Его-то ты хоть помнишь? И не смей сейчас лгать! – Веслав встряхнул его, не давая уноситься мыслями далеко.
Лицо юноши сделалось острым от отчаяния, он покачал головой и произнес хрипло:
– Мне нет резону лгать тебе, господин. Мое имя почти забылось мною. И я сокрылся за прозвищем. Помню лишь, что матушка звала меня… Лад. Ладомир. Это было давно.
– На меня смотри! – Резко приказал Веслав. – И не смей нос задирать, когда отвечаешь!
Густые, черные, будто припорошенные углем ресницы дрогнули, и юноша распахнул шире глаза, поворотив взор свой на нового хозяина. Этот человек пугал его. В нем чувствовалась огромная, ничем не сдерживаемая сила. Он не походил на купца-работорговца, а более был схож своим видом с ратником, какой к этой силе своей до того привычный, что и вовсе ее не замечает. На парня сейчас смотрели суровые, будто воды Понтийского моря, глаза опытного витязя.
Руки, сильно стянутые верёвкой, болели, болело тело, с которого еще не сошли следы побоев, но более всего сейчас ныла душа, предчувствуя недоброе. Перед Юном, освещенный ярким солнцем Каффы, будто древний грозный бог Перун, стоял новый хозяин. И ждать от него можно было, чего угодно, равно, как и от этого бога…
*
Веслав вгляделся внимательно в окаменевшее от нутряной боли лицо юноши и понял, что купит его в любом случае, даже, если Горан лукавит, и мальчишка не умеет ничего из того, что тут было обещано. В любом случае, какой-то толк из него выйдет, умом он, похоже, не обделен. Да и спасать нужно парня.
Красивое лицо и ладная фигура обязательно привлекут тех прытких купцов-топтунов, что кружат на рынке денно и нощно, выбирая для себя, своих хозяев и прочих охотников молодых рабов, что прекрасны бывают телом и ликом. И каких можно с великой выгодою перепродать. Веслав не любил таких покупателей, чьи глаза загорались тотчас хищным азартом при виде особо привлекательных юношей или девушек. За иных красивых юнцов платили иногда целые состояния и бились в денежной схватке до последнего, обещая им райскую жизнь после покупки, но все одно, чаще всего их дальнейшая судьба была незавидна. А следы терялись в неизвестности.
– Что ж, друг мой, – Веслав поглядел на Горана, будто что-то прикидывая. – Твоими стараниями я доволен. А вот прислужники едва не подвели тебя. Дело свое знают худо или глупы безмерно. И по дурости своей али еще по какому злому умыслу раба твово едва не загубили. И как теперь проверить его умения, ежели, он на ногах едва стоит, и кабы не цепь, его бы ветром за забор унесло? За что мне тут платить прикажешь? Кости сейчас не ценятся вовсе.
Горан зло взглянул на Этула. Тот молчал, опустив голову и неумело изображая раскаяние. Сам же Горан, похоже, искренне огорчился ходом дела. И Веслав поспешил успокоить его:
– Но не напрасно же я столь долго добирался сюда. Так и быть. Я покупаю мальчишку. Хотя стану еще торговать его. Он сейчас, поверь и не стоит тех монет, какие ты мне сперва обозначил.
– Я согласен, Веслав. Это моя вина, что не углядел, понадеявшись на своих негодяев. Готов скинуть, сколь скажешь. Называй свою цену! – И Горан вновь испепелил глазами Этула. Тот склонил голову еще ниже и замер на почтительном расстоянии. Нет. Хозяин их убьет. Как они были так неосторожны?
– Подумаю, покуда. Не торопи меня. Но купить – куплю. Я таков. Как сказал, так и будет. И никто мне поперек сейчас не вставай. Готовь свиток на парня!
Юна шатнуло, но он удержался на ногах, глаза его сверкнули из-под волос стылым ужасом и вмиг прикрылись черным заслоном из ресниц.
Горан улыбнулся широко, кивнув приятелю, и сухо приказал робко шагнувшему к нему Этулу:
– Можешь уводить. Накормишь, и обратно в яму скинь. До отъезда. Да укрыться ему чем-нибудь дай, вроде жара стоит знатная, а он, словно бы от холода трясется.
– Это не от холода,