— Придержи язык, девица! Из-за чужого ребенка лезть в петлю не стоит.
— Это почему?! — рявкнула я. — Этот мальчик был наполовину смертным, значит, и нашим тоже. Разве не должны были мы защитить его? Разве не должны отомстить и заставить их поплатиться?
Слова я говорила опасные, смертельно опасные. Этот мужчина мог хорошо подзаработать, сдав меня Потомкам как предательницу. В городе бедных они могли звучать как смертный приговор.
Но я держала в руках все еще теплое тело ребенка и не могла заставить себя беспокоиться о таком. Самосохранение отступило перед бесконечным тлеющим гневом, сломав заслон, который сдерживал мои слова.
— Это они ослабили свою магическую силу, чтобы заселить наши города и наполнить наши школы. Почему дети должны страдать, пока они нас игнорируют и снова укрепляют свою магию? Почему кто-то из нас должен преклоняться перед их Пылающим ми…
Седой мужчина вскочил и покачал головой:
— Убивайся сама. Я в этом участвовать не желаю.
Он отвернулся, но я тотчас схватила его за лодыжку:
— Подождите… пожалуйста… Мне… мне нужна ваша помощь.
***
Хорошо, что я знала эту тропку так, что могла идти по ней с закрытыми глазами, потому что мысли мои витали в тысяче миль от нее.
Каким-то образом я уговорила мужчину с седой бородой помочь мне отнести тела в лес, чтобы похоронить мать и сына как полагается. Все это время он с опаской на меня поглядывал, и по отсутствию вопросов о цвете моих глаз я заподозрила, что ему известно, кто я такая или, по крайней мере, где меня найти, если понадобится.
Сдаст ли он меня за всплеск предательских эмоций, покажет лишь время.
Без лопаты я смогла выцарапать лишь неглубокую могилу в пронизанной корнями земле. Тела я положила рядом, будто мать прижала к себе сына и они навсегда сплелись в нежном объятии. Я молилась, чтобы в тепле Вечнопламени они обрели безопасность и покой, которых боги лишили их при жизни.
Глядя на могилу, мне трудно было не думать о своей матери — не гадать, ждет ли она их или меня на той стороне. Трудно было не гадать, нашел ли кто-то ее тело и удосужился ли похоронить ее в безымянной могиле.
Вопреки ливню с порывистым ветром, которые, казалось, теперь постоянно бушевали у меня над головой, я вернулась в Райский Ряд, чтобы разыскать знакомых матери и сына. За шесть месяцев, минувших с рокового дня исчезновения моей матери, я отшлифовала воспоминания о других деталях, но краткая встреча с той женщиной затерялась в темных закоулках сознания.
Я блуждала по проулкам целый вечер, надеясь, что что-нибудь из увиденного всколыхнет воспоминания. Через несколько часов я промокла, замерзла и впала в полное отчаяние.
А еще разозлилась. Сильно-сильно разозлилась.
Прежде мой гнев напоминал расплавленный металл, текущий раскаленной разрушительной рекой. Сейчас же он остыл и превратился в нечто жесткое. Во что-то острое и неумолимое.
Самим убийцей мой гнев не ограничивался. Его я, разумеется, ненавидела — перед мысленным взором мелькали картины того, что я с ним сделаю, если встречу снова, и каждый сценарий получался мрачнее и беспощаднее предыдущего. Голос внутри гудел.
Но истинным объектом моей ярости был клятый король Потомков, внедривший эти законы о детях.
Гибель мальчика надломила во мне что-то важное. Как я могла быть такой никчемной? Как могла наблюдать убийство и не суметь его остановить?
Целительство сейчас казалось совершенно пустым занятием. Оно ни к чему не вело. Казалось пассивным. Служить целительницей значило сидеть сложа руки и ждать, когда кого-то ранят.
Ждать мне до смерти надоело.
Пришло время бороться. И я была готова.
Я сфокусировалась на том, куда иду.
«Пожалуйста, будь дома! — подумала я. — Пока я не струсила».
За блестящими, залитыми светом свечей окнами я увидела, как работает отец Генри. В одиночестве он, насвистывая, сортировал посылки для следующего дня доставки.
Я подобралась к заднему фасаду, глядя на непримечательную дверь, которая вела в примыкающие жилые помещения. Прижав ухо к дереву, я услышала приглушенные звуки шагов и баритон, бормочущий себе под нос. В любой другой день я улыбнулась бы и придумала, как его подразнить, но сегодня…
Я тяжело заколотила в дверь, и эхо ударов барабанной дробью отдалось у меня в сердце. Шаги за дверью остановились.
— Это Дием, — тихо проговорила я. — Открой!
Дверь приоткрылась, и на миг лицо Генри вспыхнуло от предвкушающей ухмылки и предположений о том, зачем я явилась к нему в столь поздний час.
Но затем он пригляделся, и промокшая одежда, прилипшая к коже, брызги крови и грязи у меня на руках стерли с его лица все похабные мысли.
— Что случилось? — спросил он.
— Я готова. Я тебе помогу.
— Поможешь мне? — Генри захлопал глазами, потом шагнул в сторону, открывая дверь шире. — Заходи и обсохни.
Я стояла на своем.
— Я хочу помочь тебе. Генри, мне нужно что-то сделать. Что угодно.
— Помочь мне с чем?
— Я готова бороться с Потомками. Чего бы это ни стоило. — Я сделала глубокий судорожный вдох. — Я хочу присоединиться к Хранителям.
Глава 17
Слушать истории о Люмнос-Сити — это одно. Я, разумеется, слышала много сплетен о дикой роскоши городов Потомков и самым краешком глаза видела Люмнос-Сити в день, когда ходила во дворец с Морой.
Но, стоя рядом с Генри прямо в логове Потомков, я, скорее, чувствовала, что мы переместились на другой уровень существования, чем немного прошли по дороге.
— Ты и правда никогда раньше здесь не бывала? — спросил Генри.
Я покачала головой, пытаясь отскоблить челюсть от безупречно чистой мостовой.
— Однажды проходила мимо, но не видела… всего.
Все в столице Люмноса как-то излишне процветало. По разнообразию внешность Потомков не отличалась от внешности смертных, но каждый из них обладал неестественной идеальностью, любые изъяны деликатно сглаживались. Лица Потомков казались невероятно симметричными, кожа безупречной, волосы блестящими и густыми.
Я едва могла оторвать взгляд от точеных подбородков и длиннющих изогнутых ресниц, но что-то во внешности Потомков чуть ли не печалило. Краем глаза я глянула на Генри. Его нос был слегка искривлен после пьяной драки в баре; несметное множество шрамов покрывали кисти и предплечья. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся обычной улыбкой — один зуб был кривой, один обколот после падения в детстве.
Тем не менее сердце у меня трепетало. Для меня Генри был так же красив, как и любой мужчина в этом городе не вопреки своим чертам, а благодаря им. Эти маленькие особенности его тела были символами его жизни и его характера, картой его души, которую по-настоящему могли читать только те, кто хорошо его знал.
Когда, лежа ночью без сна, я воскрешала в памяти лицо матери, на ум приходила не ее красота, а родинка на подбородке, морщины в уголках глаз и рытвина на ухе от злого укуса лошади. То, как ее улыбка слегка кривилась влево, когда она смеялась.
Я отчаянно цеплялась за эти детали, страшась, что однажды неминуемо наступит день, когда безжалостное время сотрет их из памяти.
В красоте Потомков чувствовалась пустота, превращающая ее не более чем в униформу. Каждый из тех немногих, кого мне довелось встретить, был ослепительно и завораживающе красив, но, помимо этого, не вспоминалось ни одной детали.
Каждый, кроме Лютера и его чудно́го шрама — вот еще одно лицо, преследующее меня в мыслях.
Я в шутку сказала Море, мол, шрам — доказательство того, что его душа даже для Потомка насквозь порочна, а она тотчас упрекнула меня за жестокость и невежество. Она тогда заявила, что саму рану Лютер наверняка получил в раннем детстве, прежде чем проявился его дар к самоисцелению. Непросто было принять, что малыш получил такую страшную