— Знаете, протокол существует не просто так, — отозвался Лютер, когда мы оба поднялись. — Он проводит границу между ролью находящегося на государственной службе и личностью того, кто на ней находится. Он помогает понять, что Его Величество король Ультер Люмносский и Ультер Корбуа, дядя, брат и друг — два совершенно разных человека. Это не просто — как же вы выразились вчера ночью? — «вычурный говно-титул».
Я зыркнула на него:
— Продолжайте себя убеждать, ваше высочество.
— Трудно поверить, как непривычно мне слышать от вас такое обращение, — пробормотал Лютер, заставив меня громко, от души рассмеяться. От моего смеха принц напрягся, в его лице вспыхнуло что-то нечитаемое.
Я подошла к королю и присела на край его кровати, наблюдая, с каким трудом, судорожными рывками, поднимается и опускается его грудь. Теперь, приблизившись, я со страхом отметила, насколько ухудшилось состояние короля — кожа посерела и истончилась, тело периодически дергалось от спазмов.
Я осторожно прижала ладонь к его щеке и с досадой обнаружила, что она холодная и липкая вопреки сильному теплу покоев, освещенных пламенем камина. Прикосновение к сонной артерии подтвердило, что пульс слабый, словно каждый удар сердце выдавало с большой неохотой.
— Все почти кончено? — тихо спросил Лютер.
Я кивнула:
— Думаю, да. Хотелось бы чем-то вас обнадежить, но мы с Морой практически ничем не сможем ему помочь.
Лютер подошел к другой стороне кровати и сел к королю. Он прижал ладонь к дядиной груди и уставился на него с не вполне понятной мне тревогой.
— Вы были близки? — спросила я.
— Это… непростой вопрос.
Лютер стиснул зубы, и на лицо легла обычная каменная маска. В любой другой день я проворчала бы под нос, что так обрывать неприятные разговоры грубо, и сдалась.
Но сегодня его панцирь казался скорее стеклянным, чем стальным. Если смотреть достаточно долго и достаточно глубоко, если сосредоточить внимание не на притворном безразличии, которое он излучает, а на спрятанной за тенями правде…
Я накрыла ладонью ладонь принца, лежащую на груди у короля.
— Расскажите, — настойчиво попросила я.
Лютер немного раздвинул и согнул пальцы, и мои легли между ними; наши руки скорее переплелись, чем соприкоснулись.
— Мои дядя и отец были довольно близки, — медленно начал Лютер. — Когда Ультер стал королем, отец посвятил себя его правлению. Меня даже назвали в его честь. Но потом… ситуация изменилась. — На лбу у Лютера залегла складка. — Дядя взял меня под свое крыло, когда я был совсем мал. Он стал мне отцом больше, чем мужчина, который меня зачал. Это принесло разлад в нашу семью, но никогда не отпугивало Ультера. Пожалуй, он был единственным человеком в королевстве, который не мог получить от меня никакой выгоды, но относился ко мне лучше всех остальных.
Маска стоика держалась на Лютере крепко, но голос пронизывало душераздирающее одиночество. Я поняла, что быть наследником трона — значит держаться обособленно и вечно думать, сколько в любых отношениях искренности, а сколько желания застолбить себе положение с расчетом на будущую выгоду.
— Но? — настойчиво спросила я.
— Но… мы соглашались не во всем.
Я ждала продолжения, но на сей раз его слова иссякли, оставив тревожное, сумрачное выражение на лице. Большой палец Лютера скользил по моей кисти, и я гадала, понимает ли Лютер, что делает.
— После его смерти корона перейдет к вам?
— Это неизвестно.
— Но все думают, что к вам, да? Она переходит к самому могущественному из Потомков, а это и есть вы?
— Наше могущество не так легко оценить.
Я закатила глаза:
— Лютер, я никчемная, ни над чем не властная смертная, можете избавить меня от ложной скромности.
Принц снова засмеялся, его пальцы сжали мою кисть.
— Да, ожидается, что корона перейдет ко мне.
Представить Лютера на завидном месте своего дяди было несложно. Он уже держался с авторитетностью монарха и мог не говорить ни слова, требуя подчинения одним своим представительным видом. А в гневе был однозначно страшен. Не верилось, что многим хватит смелости — или дурости — рисковать, вызывая его ярость.
Разумеется, исключая присутствующую здесь меня.
Но добротой Лютер тоже обладал, как ни претило мне это признавать. Он ни разу не наказал меня за дерзость, а к целителям относился с бо́льшим уважением, чем любой другой Потомок. Он даже предложил направить помощь нуждающимся семьям Смертного города, но я отвергла его предложение из мелочного желания досадить, о чем сейчас вспоминала, сгорая от стыда.
— А каким королем собираетесь стать вы? — спросила я. — Таким, как Ультер?
Лютер слегка наклонил голову набок:
— Вы считаете его плохим королем?
Я сильно прикусила язык. Пожалуй, лучше не разражаться тирадой об ужасах политики короля Ультера в присутствии человека, только что назвавшего его вторым отцом.
Я пожала плечами:
— Не забывайте, я ничтожная, ни над чем не властная смертная. Что я могу знать о мире королей?
— Ответьте мне, — попросил Лютер, копируя мою недавнюю настойчивость.
Его пальцы обхватили мои, и на сей раз не было сомнений в том, что это сделано нарочно.
— Будьте честны, — велел он.
Мой вздох мало чем отличался от стона. Ужасная затея, за которую я почти наверняка поплачусь жизнью. Но в глазах Лютера читались совершенно неподдельный интерес и готовность слушать, порожденная искренним любопытством, а не желанием обвинить. Да и вдруг я больше никогда не получу возможность высказать все будущему королю Люмноса?
— Он совершал плохие поступки, — наконец проговорила я. — Принимал плохие законы.
— Например?
Я переступила с ноги на ногу:
— Законы, которые вредят детям.
— Законы о размножении, — предположил Лютер.
Я кивнула.
— По-вашему, те законы нужно отменить?
— По-моему, ни один ребенок не должен умирать из-за того, кто его родители.
— Даже если такой ценой мы можем сохранить наше королевство сильным?
— Если гибель невинных — цена, которую мы готовы заплатить, то мы не заслуживаем права быть сильными.
Лютер ничего не ответил, хотя в глазах у него загорелся голубой огонек. В воцарившейся тишине мы оба снова переключили внимание на короля.
Вопреки моему отношению к Ультеру, его приближающаяся смерть затронула чувствительную струнку в моей душе. Я стала гадать, есть ли у него дети или внуки. Сидят ли они когда-нибудь с ним, как сейчас я. Обнимают ли они его, ждут ли с тревогой боли, которая нахлынет после его ухода. Способны ли жестокие сердца Потомков на такие чувства?
Я вырвала ладонь из руки Лютера, стараясь не думать о том, какого колоссального волевого усилия потребовало это простое действие. Пальцам тут же стало слишком холодно, слишком одиноко, и я нашла им занятие — убрала волосы королю с глаз и поправила край ночной сорочки там, где ткань сбилась и врезалась ему в кожу.
— В последнее время вы не приходили во дворец вместе с Морой, — проговорил Лютер.
— Я брала перерыв.
— Почему?
Я изогнула бровь:
— Нужно напоминать, что случилось во время моего последнего визита во дворец?
— Справедливое замечание. Приказам вы следуете поразительно плохо.
— Спасибо, — сказала я сухо.
Лютер улыбнулся:
— Зато хорошо выполняете свою работу.
Щеки залились румянцем ложной скромности, и я с презрением подумала, что могла создать впечатление девицы слишком застенчивой, чтобы знать свои достоинства. Застенчивостью я не страдала совершенно и прекрасно знала, что я хорошая целительница. Я просто не заслуживала быть хорошей целительницей.
— Так и есть, — настаивал Лютер. — Я видел, как вы успокоили мою сестру, когда ей было страшно, и как вы рассмешили моих маленьких кузенов, когда им было больно. Вы отнеслись к ним по-доброму вопреки невежливости их матерей. — Принц кивнул на своего дядю. — Я вижу, как вы сейчас осматриваете короля, притом что его не любите. Почти каждый ваш визит во дворец мои стражи вас задирали, а вы отчитали меня за то, что я ранил их. Вы попытались с боем прорваться