— Я не обману, — я протянул руку и осторожно почесал его за ухом. Он не отстранился. — Но мне нужны «уши» в стенах Гильдии, Рат.
— Будут тебе уши, — буркнул Рат, млея от почёсывания. — И глаза будут. И носы. За такой рис мы тебе план поместья составим подробнее, чем у архитектора.
Он отстранился, отряхнулся, возвращая себе важный вид.
— Ладно. Ты меня убедил. Готовь своё меню, шеф. А я пойду. Надо собрать стаю. Сказать им, чтобы готовили животы.
Он метнулся к углу комнаты, где тень была гуще всего, и растворился в ней так же бесшумно, как и появился. Лишь едва слышный шорох лапок по плинтусу подтвердил, что мне это не привиделось.
— Удачи, проглот, — сказал я в пустоту. — Всё будет в лучшем виде.
Я с трудом поднялся с пола. Колени хрустнули. Подошёл к столу, посмотрел на чертёж. Вентиляция. Потоки воздуха. Теперь я знал, как это сделать. Решение пришло само собой. Я провёл две линии, соединяя вытяжку с шахтой.
Всё.
Я щёлкнул выключателем настольной лампы. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь светом уличных фонарей за окном. Город спал. Стрежнев спал, переваривая химические ужины и видя синтетические сны.
Но где-то там, в канализации и подвалах, уже шептались крысы о грядущем пире. А в аптеках пылились пузырьки с соевым соусом, готовые завтра стать золотом.
Империя Вкуса строилась. Пока — на бумаге и на крысиных обещаниях. Но фундамент был заложен.
Я рухнул на кровать прямо в одежде и провалился в сон раньше, чем голова коснулась подушки.
Глава 9
Специфический аромат телевизионного «закулисья» я уже начал узнавать. Он въедался в одежду, как запах жареного лука на плохой кухне.
Мы со Светой прошли через вертушку проходной. Охранник, дядя Паша, обычно дремлющий над кроссвордом, при виде нас расплылся в улыбке, обнажив ряд золотых зубов.
— Игорь! Светлана! — он даже привстал, изображая подобие стойки смирно. — А мы уж заждались. Как там сегодня? Будет чем поживиться?
— Будет, Паша, — кивнул я, пожимая его мозолистую руку. — Сегодня курица. Если ребята на площадке всё не сметут — твоя доля в холодильнике.
— Да вы кормилец! — гаркнул он нам вслед. — Я ж ради вашего шоу завтракать перестал. Жена ругается, говорит, я ей изменяю с телевизором, а я ей: «Дура, я с искусством изменяю!»
Я усмехнулся.
В коридоре нас встретили так же тепло. Осветители, тащившие куда-то мотки кабелей, уважительно кивали. Оператор Миша, похожий на добродушного моржа, показал мне большой палец.
— Шеф, я свет выставил, как ты просил! Тени мягкие, мясо будет выглядеть — во!
Я отвечал улыбками, рукопожатиями, короткими шутками. Это была моя армия. Не Увалов, не спонсоры, а вот эти простые мужики и тётки, которые тянули лямку эфира. Лояльность персонала — это валюта, которая твёрже золота. Если осветитель тебя любит, ты в кадре будешь молодым богом. А если нет — будешь выглядеть как упырь с похмелья, и никакой грим не спасёт.
— Они тебя обожают, — шепнула Света, идя рядом. — Ещё пара дней, и они начнут тебе памятник из папье-маше лепить.
— Пусть лучше работают хорошо, — буркнул я, хотя на душе потеплело. — Сытый солдат — добрый солдат.
Мы свернули за угол, к административному крылу, и я едва не врезался в директора канала.
Семён Аркадьевич Увалов стоял посреди коридора, как памятник самому себе.
В руках он держал планшет, глядя в экран так, словно там транслировали его собственные похороны. Брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в нитку. Вокруг него словно образовалась зона отчуждения — даже ассистентки с папками оббегали его по широкой дуге.
— Семён Аркадьевич? — окликнула его Света.
Увалов вздрогнул. Медленно поднял на нас глаза. Взгляд был расфокусированным, тяжёлым.
— А… Это вы, — голос прозвучал глухо, без обычной звонкой фальши. — Готовы?
— Всегда готовы, — ответил я, внимательно сканируя его лицо. — Что-то случилось?
Увалов криво усмехнулся.
— Нет, Игорь. Всё хорошо. Работайте.
Он снова уткнулся в планшет и медленно, шаркающей походкой, побрёл в сторону своего кабинета.
Я посмотрел ему вслед.
— Мне это не нравится, — тихо сказал я Свете.
— Что именно? — не поняла она.
— Увалов не тот человек, который грустит без причины. Либо на него надавили сверху, либо он узнал что-то такое, от чего у него волосы на заднице дыбом встали.
— Яровой? — одними губами спросила Света.
— Скорее всего. Или кто-то из его друзей в министерстве. Ладно, не лезь пока к нему. Пусть переварит. Нам сейчас главное — съёмки не запороть.
Я оставил Свету разбираться с бумагами, а сам направился в гримёрную.
Там располагалось царство Тамары Павловны. Эта женщина была легендой местного телевидения. Её формы были столь же внушительны, как и её опыт. Говорили, что она гримировала ещё первых актёров имперского театра, и с тех пор её рука не дрогнула ни разу.
— Ох, Игорь! — пропела она, стоило мне плюхнуться в кресло. — Явилось наше солнышко кулинарное!
Она накинула на меня пеньюар, туго затянув его на шее. Я почувствовал себя пленником в мягких, но цепких объятиях.
— Давайте-ка мы синячки под глазами уберём, — ворковала она, вооружившись спонжем. — А то вид у вас, как будто вы всю ночь не спали, а… кхм… активно отдыхали.
— Я работал, Тамара Павловна, — ответил я, закрывая глаза. — Чертил планы вентиляции.
— Ой, да бросьте! — она хихикнула, и её пышная грудь коснулась моего плеча. — Вентиляция! Мужчина в самом соку, и вентиляция. Не верю!
Её пальцы порхали по моему лицу, нанося пудру. Касания были профессиональными, но задерживались они чуть дольше, чем требовалось по протоколу.
— Кожа у вас — персик, — вздохнула она, склоняясь надо мной так, что я почувствовал тяжёлый запах её духов. — Плотная, хорошая. Но глаза…
Она сделала паузу, проводя кисточкой по лбу.
— Глаза у вас хищные, Игорь Иванович. Опасное сочетание. Мой третий муж был таким же. Царство ему небесное…
— Что с ним случилось? — вежливо поинтересовался я, стараясь не чихнуть от пудры.
— Помер, — трагическим шёпотом сообщила Тамара. — От счастья, наверное. Сердце не выдержало такого накала страстей.
Я открыл один глаз и посмотрел на неё в зеркало. Она кокетливо поправила выбившийся локон крашеных волос.
— Тамара, вы меня смущаете, — сказал я с усмешкой. — Я всего лишь повар. Моё оружие — нож, а не глаза. И убиваю я только голод.
— Ой, ли! — она игриво шлёпнула меня пуховкой по щеке. — Знаю я вас, тихих. В омуте черти водятся, а на