— И пока мы здесь, — добавил я, нажимая кнопку вызова, — единственное, что мы будем разогревать — это духовки.
Двери лифта мягко разъехались. Я шагнул в кабину, не оглядываясь.
— Идём. У нас мало времени. Не успеешь разложить ягоды — в кадр пойдёшь без грима.
Я развернулся и встал лицом к дверям.
Лейла осталась в коридоре. Секунду сверлила меня взглядом, переваривая отказ. Я ждал обиды или шпильки в ответ — обычная реакция, когда задели самолюбие.
Но вместо этого она вдруг усмехнулась.
Не на камеру, не хищно. А с уважением. Так фехтовальщик улыбается противнику, который красиво отбил удар.
— Крепкий орешек… — буркнула она себе под нос, но я услышал. — Ладно, Белославов. Один-ноль.
Тряхнула головой, отбрасывая локоны. Расправила плечи, поправила китель, стирая образ роковой соблазнительницы. Снова включила режим «профи».
— Так даже интереснее, — сказала она громче, шагая в лифт следом. — Люблю сложные рецепты. Простые быстро надоедают.
* * *
В студии всё поменяли. Тяжёлый запах жареной курицы и чеснока выветрился — вытяжки справились. Остался только лёгкий душок нагретого пластика от ламп. Стол сиял чистотой, как в операционной. Миски, венчики, сито — всё разложено по порядку. Миз-ан-плас, как я и требовал. Лейла, пока надо мной работали гримёры, подготовилась идеально, тут не придерёшься.
Я подошёл к столу, проверяя продукты. Мука, масло, сметана, банка сгущёнки. Всё на местах.
Тут к нам спустился Валентин. Режиссёр.
До этого я его только слышал в наушнике. Высокий, худой, дёрганый мужик лет сорока. На шее шарф, хотя в студии жарко, как в печке. Очки в толстой оправе, взгляд усталый. Видно, что он мечтает снимать большое кино, а приходится возиться с кулинарным шоу.
Он подошёл, брезгливо оглядел продукты.
— Игорь, — протянул он. — Спустился уточнить. У нас жёсткий тайминг. Надеюсь, без импровизаций? Я выстраиваю кадр и свет. Ловить ваши экспромты камерой я не собираюсь.
Говорил он свысока. Явно считал меня выскочкой, которого навязали продюсеры.
Я спокойно вытер руки полотенцем и посмотрел ему в глаза.
— Валентин, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Кадр — это ваша территория. Я туда не лезу. Но моя территория — это вкус.
Я взял пачку масла, слегка нажал пальцем, проверяя мягкость.
— Если я говорю, что тесто готово, значит, оно готово. Даже если по вашему графику у нас есть ещё минута. А если мне нужно ещё тридцать секунд, чтобы взбить крем, я их возьму. Иначе мы покажем людям туфту, а не готовку. Мы же за правду в искусстве, верно?
Валентин удивлённо вскинул бровь. Ждал, наверное, что я начну хамить или лебезить. Но я говорил с ним как профи с профи.
Он хмыкнул, поправил свой шарф и впервые посмотрел на меня с интересом.
— Правда в искусстве… — повторил он задумчиво. — Хорошо сказано. Редко такое услышишь от того, кто жарит курицу. Ладно… работаем.
Он развернулся и быстро пошёл к своему пульту.
— Внимание! — его голос в динамиках зазвучал бодрее. — Готовность минута! Поправьте свет на масле! Лейла, левее, не перекрывай героя!
Я выдохнул. Ещё одна победа. Режиссёр теперь на нашей стороне.
Лейла встала рядом. Китель на ней уже другой, чистый. Ни пятнышка. Волосы поправлены, губы подкрашены. Железная леди.
— Ну что, шеф? — шепнула она, глядя прямо перед собой. — Сладкое на десерт?
— Именно, — кивнул я. — Будем строить.
— Мотор! Камера! Начали!
Загорелась красная лампочка. Я включил «доброго повара».
— Добрый вечер, друзья! — начал я мягче, чем обычно. Десерты — это про уют. — Ужином мы вас накормили, но какой стол без сладкого? Сегодня обойдёмся без сложных французских муссов и многоэтажных тортов.
Я взял банку варёной сгущёнки. Знакомая синяя этикетка.
— Сегодня вспомним вкус детства. Тот самый, когда мама разрешала облизать ложку с кремом. Готовим пирожное «Муравейник». Простой, честный десерт.
Отставил банку.
— Основа любого «Муравейника» — песочное тесто. И тут многие ошибаются. Думают: смешал муку с маргарином — и готово. Нет. Тут важна температура.
Я придвинул большую миску.
— Масло должно быть мягким, но не потёкшим. Если растает — тесто будет жёстким. Если холодное — не смешается с мукой. Нужен баланс.
Лейла подала нарезанное кубиками масло. Я ткнул пальцем — идеально. Мягкое, но форму держит.
— Масло в муку, — я высыпал кубики. — Добавляем сметану. Она даст мягкость и кислинку. Немного сахара, но не переборщите, крем и так сладкий. И разрыхлитель, — его вы точно найдёте в магических лавках, — чтобы печенье рассыпалось во рту.
Я начал быстро перетирать масло с мукой кончиками пальцев. Получалась жирная крошка.
— Тесто сначала капризное, — объяснял я на камеру. — Липкое, в шар собираться не хочет. Не пугайтесь. И главное — не забивайте его мукой! Иначе получите кирпич, а не печенье.
Лейла стояла рядом с салфетками. Вижу — скучно ей просто стоять. Ей кадр нужен.
— Лейла, помогай, — сказал я. — Надо собрать это в шар. Четыре руки быстрее.
Она тут же сунула руки в миску. Наши пальцы встретились в липком тесте.
Кожа у неё прохладная. Я почувствовал, как она слегка сжала мою ладонь. Совсем чуть-чуть, незаметно для камеры, но я-то почувствовал.
— Ой, шеф… — проворковала она, глядя в объектив и улыбаясь той самой улыбкой, от которой мужчины глупеют. — Оно такое липкое… Прямо приклеилось. Как будто не хочет меня отпускать.
Она сделала паузу, а в глазах чертята пляшут.
— Или это вы не хотите отпускать?
В студии повисла тишина. Операторы переглянулись. Увалов там наверняка ладоши потирает — вот она, «химия». Флирт прямо на съёмках.
Лейла провоцировала. Проверяла, смогу ли я отбить подачу, не выходя из образа.
Я рук не убрал. Наоборот, сжал тесто крепче, собирая его в ком вместе с её пальцами.
— Это глютен, Лейла, — ответил я абсолютно спокойно, но с иронией во взгляде. — Белок клейковины. Он очень привязчивый. Липнет ко всему, что тёплое и мягкое.
Я с силой сжал тесто в плотный шар и аккуратно убрал руки, оставив её ладони чистыми.
— Но, как и в жизни, — продолжил я, доставая плёнку, — иногда нужно проявить твёрдость.
Быстро завернул шар в несколько слоёв.
— Если кто-то или что-то слишком липнет и теряет форму, выход один.
Я вручил ей упакованный шар.
— Отправить «объект» остыть. В морозилку.
Лейла моргнула. Лицо вытянулось, но она тут же рассмеялась. Звонко, искренне. Оценила.
— Жестоко, шеф! — бросила она, забирая тесто. — Но справедливо. В морозилку так в морозилку.
Она развернулась и на каблуках процокала к холодильнику.
— Тесто должно замёрзнуть, — пояснил я зрителям, вытирая руки. — Минимум сорок минут. Тогда мы сможем