— Смотри, — произносит он.
Это оказывается эскиз небольшой, компактной печатной машины. Почти игрушечной по сравнению с нашим исполином.
— Для листовок, — поясняет он, следя за моей реакцией. — Дешёвая бумага, быстрая печать, один человек в управлении. Можно печатать там, куда газета не дойдёт. Во дворах. На углах. В цехах. Лео будет работать с ней
Я вглядываюсь в линии, понимая гениальность замысла.
— Газета для тех, кто умеет читать и может купить, — продолжаю я его мысль. — Листовка для всех. Её можно бросить, приколоть, прочитать вслух в таверне.
— Домовые могут собрать прототип из старых деталей. Дёшево.
Вечером мы поднимаемся обратно в нашу комнату. Долги висят над нами дамокловым мечом. Враги не исчезли, но затаились. А здесь, в этих стенах из грубого дерева, под постоянный гул сердца «Молота», чувствуется странный, нерушимый покой.
Ашгар стоит у раковины, смывая с рук машинное масло. Я сижу на краю кровати, наблюдая за игрой мышц на его спине под тонкой тканью рубашки.
Он вытирается, поворачивается.
— Тяжело жить так? — спрашивает он, приближаясь. — Не жалеешь, что связалась со мной?
— Нет, — честно отвечаю я. — Страшно было остаться одной с долгами отца и без денег. Сейчас нормально.
Он медленно подходит, садится рядом. Пружины кровати скрипят под его весом.
— Нормально, — повторяет он, пробуя это слово на вкус. — Это больше, чем я ожидал когда-либо иметь.
Его рука находит мою в темноте, а пальцы сплетаются с моими.
Тишина между нами сгущается. Он ещё сидит, а я уже чувствую тепло его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, слышу его ровное, чуть замедленное дыхание. Ашгар поворачивает голову, и в полумраке я ловлю его взгляд. Он поднимает нашу сплетённую ладонь и медленно, не отрывая взгляда, прижимает её к своей груди. Я чувствую под пальцами биение его сердца.
— Рита, — говорит он, прежде чем на нас обрушится тишина.
Затем склоняется и его губы находят мои без спешки. Я отвечаю.
Ашгар помогает мне снять халат, его движения удивительно неторопливы. Я стягиваю с него рубашку, и в тусклом свете вижу рельеф мускулов.
Мы опускаемся на кровать, и пружины скрипят под нашим общим весом. Он нависает надо мной, заслоняя слабый свет, и я тону в его тени, в его тепле. Он не торопится. Его ладони скользят по моим бокам, по рёбрам, к плечам, будто заново, с бесконечным вниманием, проверяя, всё ли на месте.
— Я здесь, — шепчу я ему в губы, чувствуя, как что-то в нём разжимается, сдаётся. Последняя крепость.
Он входит в меня медленно и большой, острый вздох вырывается из моей груди. Я обвиваю его ногами, руками, принимая всю его тяжесть, всю его мощь. Мы движемся в едином, неспешном ритме, подчиняясь потребности быть ближе, чем позволяет кожа, слиться в одно целое против всего мира, который остался там, за стенами. Он смотрит мне в глаза, и я не отвожу взгляд.
Кульминация наступает глубокой волной, которая начинается где-то в самом сердце и медленно, неумолимо растекается по всему телу, смывая остатки страха, напряжения, прошлого. Он глухо стонет, уткнувшись лицом в мою шею, и я чувствую, как его тело на секунду каменеет, а потом обмякает всей своей тяжестью на мне. Я не хочу, чтобы он двигался. Пусть давит. Эта тяжесть — единственное, что имеет смысл.
Мы лежим так долго, слушая, как наши сердца замедляют бешеную пляску, возвращаясь к общему, ровному ритму.
И я рада просто быть с ним.
Глава 40
Гул «Молота» похож на ровный, уверенный бой гигантского сердца. Я стою у стола, разложив свежий, еще пахнущий типографской краской оттиск нашей первой листовки.
Ашгар сегодня вынес из подвала прототип. Маленькая, юркая машина, похожая на дерзкого жука, стоит рядом с великаном-прессом и тарахтит, выплевывая один за другим грубые, дерзкие клочки бумаги. После громких статей о Ланкре, мы берёмся за новую фигуру.
«Инспектор Дейл освещает свой карман. А вы платите за свет», — читаю я вслух.
Лео, смазывая шестеренки, ухмыляется.
— На рыночной площади такие растащат быстрее, чем горячие пирожки. Там каждый второй платит эти поборы.
Ашгар молча кивает. Валон дал нам легальный щит. Де Верни — финансовый рычаг. Но настоящее оружие мы должны выковать сами. Здесь и сейчас. И это оружие правда, упакованная так, чтобы ее мог поднять и прочитать любой, даже не умея толком разбирать буквы.
— Брошюры про уголь для муниципалитета готовы? — поворачиваюсь я к Ашгар.
Он указывает подбородком на стопку у станка.
— Цифры из старого отчета де Ланкра и свежие расценки с биржи. Рядом. Без комментариев. Просто цифры. Пусть сравнят.
В этом наша сила. Мы показываем, сводим факты лицом к лицу, и они начинают кричать сами.
Дверь в цех скрипит. Входит сам мэтр Валон в темном, немарком плаще.
— Полагаю, это и есть ваш партизанский тираж, о котором вы писали? — Он берет со стола одну из листовок, изучает. Его тонкие губы чуть искривляются. — Эффективно. Барон де Верни будет доволен. Дейл ему, как кость в горле, давно уже. Где планируете распространять?
— Там, где болит, — глухо отвечает Ашгар. — У ворот его управления. В канцеляриях, которые с ним работают. В кофейнях, где собираются подрядчики.
— Хорошо, — Валон аккуратно кладет листовку. — Но помните анонимность это прикрытие, но не броня. Если вас вычислят до того, как эффект станет необратимым, мои возможности вас прикрыть будут ограничены. Вам нужен громкий, общественный резонанс. Быстро.
— Он будет, — говорю я, чувствуя, как в голосе звучит уверенность, которой еще минуту назад не было. — Мы ударим по репутации Дейла. По удобству, с которым он все это делает. Люди терпят воровство, но ненавидят наглость. Мы ее им покажем.
Валон смотрит на меня, потом на Ашгара.
— Тогда не теряйте времени. У Совета есть привычка закрывать люки, когда корабль уже дает течь. Надо затопить его быстрее.
Он уходит так же тихо, как и появился, оставив после себя не страх, а четкое понимание задачи.
Мы работаем всю ночь. Гул машин становится нашим боевым маршем. Лампы коптят, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Домовые, будто чувствуя напряжение, движутся быстрее, их пар клубится горячее. Мы с Ашгаром почти не разговариваем, но это и