За порогом здания суда мы садимся в наемную карету и Ашгар называет кучеру адрес в Верхнем городе. Я вздрагиваю.
— Зачем? Там…
— Там сегодня нам нужно кое-что посмотреть, — перебивает он, и в его глазах, впервые за весь день, появляется что-то, кроме сосредоточенной серьезности. Легкая, едва уловимая искра.
Карета взбирается по мощенным булыжником улицам. Знакомые фасады, знакомые решетки парков, знакомое чувство чужеродности, которое теперь уже не жжет, а лишь слегка щекочет нервы. Мы останавливаемся на тихой, обсаженной старыми липами улице, где особняки чуть скромнее, но от этого лишь солиднее.
Ашгар выходит, помогает мне спуститься. Перед нами — ограда из кованого железа и за ней — дом. Не самый большой, но прекрасных, строгих пропорций. Трехэтажный, из светло-серого камня, с высокими окнами и немного печальным, заброшенным видом. Листва давно не подстрижена, статуя у фонтана покрыта темным мхом.
И у меня перехватывает дыхание. Не потому, что дом прекрасен. А потому, что я его знаю. Каждый завиток на решетке ворот, каждый выщербленный камень на ступенях крыльца.
— Это… — я не могу выговорить.
— Усадьба Вивьер, — спокойно заканчивает за меня Ашгар. Его рука лежит на моей спине, твердая и теплая. — Вернее, была. Банки продали ее с молотка, потом она сменила двух владельцев. А теперь… — он делает паузу, смотрит на меня, оценивая реакцию, — теперь она свободна. И ждет новых хозяев.
Я молчу, не в силах оторвать взгляд от фасада. Здесь я родилась. Здесь умерла мать. Здесь отец медленно терял состояние и рассудок. Здесь я выучила все потайные ходы и скрипучие ступеньки. Это — мое прошлое. Не только светское и легкомысленное, но и горькое, тяжелое.
— Зачем ты привез меня сюда? — наконец выдыхаю я. Голос звучит чужим.
— Чтобы сделать выбор, — говорит он просто. — Мы ищем новый дом. Ты говорила, что хочешь сад. Здесь он есть, хоть и запущен. Ты говорила, что хочешь светлые комнаты. Окна здесь высокие. Место хорошее. Тихое.
— Но это… мой дом, Ашгар! — восклицаю я, и в голосе прорывается давно забытая боль. — Здесь все мое детство. Все, от чего я сбежала!
— Ты не сбежала, — поправляет он, и его голос становится мягче, но не слабее. — Ты ушла, чтобы построить что-то свое. И построила. А теперь можешь вернуться. Не той, кем была. Другой. Хозяйкой. На своих условиях. Или… — он делает широкий жест в сторону кареты, — мы поедем смотреть другой дом. В новом районе, где селятся фабриканты и удачливые издатели. Решай.
Я смотрю на замшелые ступени. Вижу, как сквозь трещины пробивается трава. Вижу отслоившуюся краску на ставнях.
— Ты купил его? — спрашиваю я, уже зная ответ.
— Я внес задаток, — кивает он. — Окончательная покупка — за тобой. Если скажешь «нет», мы потеряем задаток. И поедем дальше.
Я закрываю глаза и прислушиваюсь к себе. К прошлому, которое шепчет из-за этих стен о балах и ссорах, о запахе материнских духов и о крепком запахе отцовского пойла после маминой смерти.
Я открываю глаза.
— Мы можем снести эту уродливую статую нимфы? — спрашиваю я, указывая на заросший мхом фонтан.
Уголок его рта дергается.
— В первый же день. И вырубить эти колючие кусты у восточной стены. Там будет солнечно. Можно разбить розы.
— В гостиной нужно снять эти темные обои, — продолжаю я, чувствуя, как внутри что-то сдвигается, освобождается. — И сделать… библиотеку. Нашу. Где будут стоять подшивки «Молота» и твои чертежи.
— А в бальном зале, — говорит он, и в его голосе звучит легкая, почти неуловимая усмешка, — можно поставить новый ротационный пресс. Для особых, памятных тиражей.
Я смотрю на него, и вдруг до меня доходит вся нелепость и вся гениальность этой затеи. Орк и бывшая аристократка, покупающие особняк ее предков, чтобы устроить в нем типографию и библиотеку.
Я начинаю смеяться. Тихим, счастливым, освобождающим смехом, который эхом разносится под сенью старых лип. Ашгар смотрит на меня, и в его глазах я вижу ответное тепло. Гордость. Удовлетворение.
— Значит, решено? — спрашивает он.
— Решено, — киваю я, вытирая неожиданно навернувшуюся слезу. — Но… обустроим все как следует. По-нашему. Никаких темных портьер и золоченых безделушек.
— Как скажешь, совладелица, — говорит он, и его рука находит мою. — Это будет твой проект. Я займусь фундаментом и крышей. А все, что внутри – твое.
Эпилог
Прошлой осенью мы сносили статую нимфы. Теперь, в разгар следующего лета, на ее месте буйствует розарий. Я стою у окна нашей — моей, нашей — спальни и смотрю вниз, на сад особняка Вивьер. Только это уже не особняк Вивьер. Это просто наш дом.
Стены внутри выкрашены в светлые, теплые тона, какие я всегда хотела. В бывшем бальном зале, где когда-то кружились пары в париках, теперь стоят длинные дубовые столы для будущей библиотеки. Ашгар решил, что грохотать должно все же в «Молоте». Пока на них лежат папки с чертежами, корректуры и… детские погремушки, которые тайком подбросила миссис Элси. Я глажу едва заметный, еще скрытый складками платья, круг на своем животе. Тихое чудо, растущее внутри, — самое невероятное наше совместное производство.
Сегодня в этом доме, в его отремонтированном и переосмысленном пространстве, будет наша свадьба.
— Готовься, они скоро начнут съезжаться, — говорит за моей спиной Ашгар. Он уже в своем новом, прекрасно сидящем сюртуке, но галстук повязан с таким видом, будто это удавка. Я поворачиваюсь, поправляю узел, мои пальцы касаются его кожи под белоснежным воротничком.
— Ты не передумал? — спрашиваю я, глядя ему в глаза. — Мы можем просто расписаться в мэрии. Тихо.
— Нет, — он качает головой, и в его глазах горит твердый, спокойный огонь. — Мы прятались достаточно. Сегодня мы покажем всем. Им. И себе. Что этот дом, эта жизнь, этот ребенок – наше общее дело. Заложенное на века.
Первый экипаж подъезжает еще до назначенного часа. И это задает тон всему дню. Это не свадебный кортеж. Это карета, из которой вываливаются, громко переговариваясь, Лео, двое грузчиков с доков и старый кузнец, тот самый, что принес нам первую монету.
Они в своих лучших, не