Когда он на секунду оторвался, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к моему, а глаза, теперь тёмные и расширенные, смотрели прямо в душу.
— Боже, как же я по тебе соскучился, — прошептал он хрипло, и в этих словах не было ни капли фальши. Была голая, шокирующая правда. — Эти несколько часов без тебя… они тянулись вечно. Я смотрел на Михаила и думал только о том, как ты сейчас там, одна, о чем думаешь… И как скоро я смогу снова прикоснуться к тебе.
Его губы снова нашли мои, а руки скользнули вниз, обхватывая талию, прижимая к себе так плотно, что я почувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца, совпадающее с бешеным ритмом моего.
В этот момент все логичные доводы — про карьеру, про игру, про странное представление — рассыпались в прах. Остался только он. Его голод. Его тоска. И мой собственный, предательский, всепоглощающий ответ на него. Побег был невозможен не потому, что он закрыл дверь на защёлку. А потому, что бежать было некуда. Потому что эта искра в его глазах, эта горячая правда в его поцелуе, была той самой ловушкой, из которой я не хотела вырываться. Даже понимая, что это может быть самой большой ошибкой в моей жизни.
Глава 15
Он не дал мне опомниться. Этот поцелуй был не началом, а продолжением — яростным, требовательным продолжением того, что началось прошлой ночью и что, как я теперь понимала, зрело в нём гораздо дольше. Его руки рвали застёжки и крючки на платье, которое он же и купил, с той же небрежной жадностью, с какой он ломал моё сопротивление. Ткань соскользнула на пол бесшумным шёпотом. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя новые отметины поверх старых, и каждый след был словно печать, подтверждающая его слова.
— Ты не представляешь… — он рычал мне в губы, срывая с меня последние лоскуты одежды, а я, в свою очередь, рвала на нём рубашку, пуговицы разлетелись с сухим треском, — …как долго я этого ждал. С того самого дня, когда ты пришла с презентацией по азиатскому рынку… в этом своём строгом синем костюме и с такими серьёзными глазами…
Он поднял меня на руки, и я обвила его ногами, впиваясь ногтями в мощные мышцы его спины. Мы рухнули на широкий кожаный диван, он сверху, всем своим весом прижимая меня, лишая воздуха и мыслей. Его губы обжигали кожу на шее, плечах, спускались ниже.
— Я смотрел на тебя через весь стол заседаний, — его голос был прерывистым, горячим шёпотом против моей груди, — и представлял, как распускаю эту строгую причёску… как срываю с тебя всю эту деловую мишуру… как ты выглядишь без неё… вся такая пылкая, такая настоящая…
Он вошёл в меня резко, глубоко, одним мощным движением, от которого у меня из горла вырвался сдавленный крик. Это не было похоже на прошлую ночь. Тогда была ярость открытия, азарт первой победы. Сейчас… сейчас была яростная, накопившаяся за месяцы потребность. Каждый его толчок был выверенным, безжалостным, лишённым всякой нежности, но заряженным такой концентрированной страстью, что мир сужался до точки их соприкосновения.
— Ты ходила по офису, — он захрипел, его бедра врезались в мои с глухим, влажным стуком, а руки заковали мои запястья над головой, — и каждый раз, проходя мимо, касалась моей руки, когда передавала документы… Каждый взгляд исподтишка, каждая сдержанная улыбка на совещании… Это сводило меня с ума. Я строил планы. Я ждал. Я выбирал момент.
Его слова лились потоком, сплетаясь со стонами, смешиваясь с шумом крови в ушах. Они не были сладкими признаниями. Это были обжигающие откровения хищника, наконец-то впившегося клыками в долгожданную добычу. Он говорил, и каждое слово было новым толчком, новой волной огня, заливавшей жилы.
— Я знал, что это будет именно так, — он приподнялся, его глаза, тёмные и горящие одержимостью, впились в моё лицо, в мои губы, полуоткрытые в немом стоне. — Жёстко. Горячо. Без правил. Ты горела изнутри, я это видел. Под всей этой правильностью таился настоящий огонь. И он теперь мой. Весь мой.
Он перевернул меня, грубо, властно, укладывая на живот. Его ладонь легла между лопаток, прижимая к прохладной коже дивана. Новый угол, новые, ещё более глубокие, почти невыносимые ощущения. Я вскрикнула, кусая губу, но тело само выгибалось навстречу, предательски откликаясь на каждое его слово, на каждое движение.
— И когда ты пришла на тот корпоратив… в этом чертовом платье платье Снегурочки… — его голос сорвался на низкий, животный рык, когда ритм стал совсем бешеным, — …я понял — момент настал. Больше ждать я не мог. Ни секунды.
Он наклонился, его губы прижались к моему уху, зубы слегка сжали мочку.
— И ты… ты была именно такой, какой я тебя представлял. Лучше. Горячее. Отчаяннее. Моя. С первого прикосновения. Моя.
Его контроль начал трещать по швам. Дыхание стало сбивчивым, толчки — беспорядочными, яростными. Он говорил уже не связными фразами, а обрывками, перемешанными с моим именем, с проклятьями, с хриплыми мольбами.
— Ждал… так долго ждал… Лиза… вот так… да… моя… навсегда…
Темп замедлился, но не глубина. Каждое его движение теперь было выверенным, почти изучающим. Он перестал говорить о том, что было. Его вопросы, вперемешку с горячим дыханием у моего уха, били в самую точку. В настоящее. В меня.
— Тебе же вчера понравилось? — прошептал он хрипло, губы скользнули по моему плечу. — ты приняла меня так жарко…
Это не было любопытством. Это был допрос. Он вытягивал из меня признание, требуя той же обнаженной правды, что изливал сам.
— Признайся, — его голос стал настойчивее, навязчивее, а руки скользили по моим бокам, зажигая под кожей новые полосы огня. — Ты тоже думала обо мне. Не вчера. Раньше. Когда мы смотрели друг на друга через стол переговоров. Когда наши пальцы случайно встречались, передавая папку. Что-то же было. Да?
И пока его тело продолжало свое властное, неумолимое вторжение, а слова впивались в сознание, как когти, — я наконец позволила себе подумать. Не о карьере. Не о том, «как это выглядит». А о том, что жило во мне все эти месяцы. Что я прятала так глубоко, что почти убедила себя,