— Танец Сезова уже обещала мне.
Сердце мое замерло, а потом забилось чаще, кровь прилила к щекам, окрашивая их румянцем ярче, чем у Снегурочки. Все вокруг — Аня, Марк с Леной, даже Сергей — замерли, повернувшись к источнику звука.
Босс стоял там, в тени колонны, его фигура в строгом черном костюме казалась еще более внушительной, чем обычно. Его глаза, темные и горящие, были прикованы ко мне, полные обещаний и угроз, а губы изогнулись в хищной улыбке, скрывающей ревность, которая делала его еще опаснее, еще желаннее.
Сергей отпустил мою талию, как обжегшись, его лицо побелело, и он пробормотал, заикаясь:
— Пардон, шеф... я не знал.
Его слова повисли в воздухе, густом от напряжения, и я почувствовала, как все взгляды в зале прикованы к нам.
Я не успеваю произнести ни слова — губы мои пересохли, а сердце колотилось, словно сумасшедшее, — как он, мой босс, мягко, но решительно тянет меня на себя, освобождая окончательно из плена пьяного Сергея и ведет от компании, туда, где на нас паляться уже абсолютно все. Даже те, кто до этого собирался покинуть данный вечер.
Его пальцы, сильные и уверенные, слегка впиваются в мою талию через тонкий атлас платья, и это прикосновение, полное абсолютной уверенности в своей власти, заставляет меня вздрогнуть — мурашки бегут по коже, разжигая огонь внутри, смешанный с трепетом капитуляции.
Тепло его рук на моих боках обволакивает, как обещание, а твердая грудь у моей спины напоминает о его силе, о том, как он всегда контролирует все, даже меня, заставляя мое тело отзываться на каждый его жест.
Он не дает мне времени на размышления — его рука скользит вниз, обхватывая мою ладонь с решимостью, и он ведет меня сквозь толпу, прямо в центр зала, где свет люстр играет бликами на нашем пути, а вокруг нас летают искры — невидимые, но осязаемые, рожденные из напряжения между нами, из его ревности и моей растущей слабости. Музыка пульсирует, как наше общее дыхание, и я чувствую, как взгляды коллег жгут спину, но все это меркнет перед его близостью, перед тем, как он разворачивает меня лицом к себе, его глаза горят, полные огня, который обещает сжечь нас обоих.
— Зачем вы это сделали? — шепчу я, голос мой дрожит, смесь гнева и желания, — К чему это все? Этот спектакль?
Он злится — я вижу это в сжатых губах, в том, как его челюсть напрягается, — и его голос, низкий и резкий, режет воздух:
— Что? Не нужно было спасать тебя от этого идиота? — Его слова — вызов, полный яда.
Его слова висят между нами, как гроза, готовая разразиться, и я чувствую, как кровь приливает к щекам — смесь обиды и того предательского жара, что разливается по венам.
— Спасать? — шиплю я, не в силах отвести взгляд от его глаз, где ревность плещется с чем-то более глубоким, опасным. — Вы всегда думаете, что знаете лучше всех? Что я не могу сама разобраться с... с кем угодно? — Мой голос дрожит, но в нем есть вызов, тот огонь, что всегда тлеет под моим профессиональным фасадом, под платьем Снегурочки, которое теперь кажется слишком тесным, слишком откровенным.
Он усмехается — криво, злобно, — и его рука, все еще сжимающая мою, тянет меня ближе, так что наши тела почти сливаются в ритме музыки, которая вдруг становится громче, пульсируя, как биение сердца.
— О, ты можешь, Сезова, — бормочет он, его дыхание обжигает мою щеку, а пальцы скользят по моей талии, уверенно, властно, разжигая искры на коже. — Но я не позволю этому идиоту даже прикоснуться к тебе. — Его слова — собственнические, полные яда и желания, — заставляют меня вздрогнуть, и я толкаю его в грудь, но он лишь прижимает меня сильнее, к твердому телу, где каждая мышца дышит силой.
Спор тает в воздухе, когда он начинает вести меня в танце — медленном, но страстном, его бедра прижимаются к моим, руки обхватывают спину, пальцы впиваются в ткань, как будто хотят сорвать ее. Музыка окутывает нас, новогодние огни кружатся вокруг, а коллеги смотрят, но все это стирается: есть только его запах — мускусный, мужской, — тепло его кожи сквозь рубашку, ритм наших тел.
Я сопротивляюсь, пытаюсь отстраниться, но его взгляд, горячий, не отпускает, и в этом танце власть переходит к нему, а мое сопротивление крошится, как лед под солнцем. Он словно кричит на весь зал, что я его.
Но я не готова сдаваться. Я никому не позволю, решать за меня.
Глава 5
Танец захватывает нас, как вихрь страсти, и его руки, сильные и настойчивые, ведут меня в ритме, который эхом отдается в каждом ударе сердца. Наши тела сливаются в этом медленном танце, как специально выбрал именно его. Его грудь прижимается к моей, бедра трутся, разжигая жар, что ползет вверх по спине, заставляя кожу гореть под его взглядом. Эти глаза, темные и пронизывающие, ласкают меня, как пальцы, обещая то, что я боюсь и жажду одновременно. Воздух вокруг тяжелый от запаха его одеколона, смешанного с новогодним ароматом ели и шампанского, а коллеги вокруг — лишь размытые тени, их смех и разговоры тонут в пульсе музыки.
Но он не дает мне забыть о реальности, его губы кривятся в усмешке, и он шепчет, голос низкий, полный сарказма:
— Ты все же пришла, Сезова. Неужели так боишься увольнения? — Его слова бьют, как удар, добавляя неловкости к этому жару — я краснею, чувствуя, как щеки пылают, а внутренний конфликт разрывает меня: страх потерять работу, или то, что он видит сквозь меня, как сквозь стекло.
— Вы... вы невыносимы! — шиплю я, пытаясь отстраниться, но его хватка крепче, пальцы впиваются в талию, вызывая мурашки. Он усмехается, наклоняясь ближе, губы почти касаются уха:
— Невыносимый? Правда? — Его дыхание обжигает, и я чувствую, как сопротивление тает, уступая жару, что разливается по венам.
Я чувствую, как его руки скользят ниже, пальцы касаются изгиба бедер, и этот жест слишком интимный для танца на корпоративе. Сердце колотится, как бешеное, а щеки горят еще ярче — коллеги вокруг, Марк с Леной, Анна у бара, все они смотрят, шепчутся, и я представляю, какие сплетни разлетятся завтра по офису.
— Что вы делаете? — шепчу я, голос дрожит от смеси гнева и возбуждения, пытаясь отстраниться, но его хватка неумолима, как цепи.
Он лишь усмехается, эта