Бабушка точно знала, что соседи по дому не виноваты – она никого, вопреки папиным обвинениям, не пускала. «Соседи по квартире»? Они не заходили в комнаты. Логично, что подозревать можно было только меня.
Я плакала и отказывалась жить у бабушки, раз уж все считают меня воровкой (я сама сказала это страшное слово, но никто не стал протестовать). Затем опять был небольшой скандал: мама, никому не сказав, на всякий случай перепрятала их с папой заначку, а когда тому – разумеется, срочно – понадобилось взять оттуда некую сумму, никаких денег на привычном месте не оказалось, и – надо же! – я как раз жила не у бабушки, а дома с родителями.
Папа не церемонился. У меня случилась истерика, я собралась уходить из дома куда глаза глядят. Признание, что виновата не я, а давно ушедший бабушкин племянник, однозначно повлекло бы последствия в виде психиатра, как мне думалось, и я все еще помнила, что мне грозило за болтовню.
И даже не столько от племянника бабушки, сколько от родителей. Как бы я повторила угрозу про выдавленные глаза, когда у братика такая беда? Взрослые и так считали, что я пытаюсь привлечь к себе внимание, но этот способ, вообще любое упоминание о проблемах с глазами еще и у меня было бы непростительным. Проклятый бабушкин племянник знал, чем пригрозить.
«Лучше уж бродяжничать, – думала я. – Всем будет легче, освобожу родителей и сама освобожусь». Ну как обычно в детстве воображают себе уход из дома, не задумываясь о последствиях. Я лелеяла свою обиду, собирая в школьный рюкзак вместе с колготками и кофтами еще и учебники (нельзя же не ходить в школу). У меня даже подруг-то близких не было, у кого можно переночевать.
Но тут вернулась мама, и папа примирительно сказал, что на самом деле ничего из того, что наговорил, он никогда про меня не думал.
«Ты ведь ничего не восприняла всерьез, да? А я ничего такого и не говорил», – оправдывался он.
А спустя день бабушка нашла свою заначку – всю пропавшую сумму, – засунутой в зимний сапог в коробке на антресолях, когда эта самая коробка внезапно свалилась ей на голову. Шуточка как раз в духе ее соседа дяди Гриши, только вот он никогда в бабушкину комнату не заходил.
А я лишний раз убедилась, что лучше помалкивать, молчать до тех пор, пока все не разрешится само собой.
Я смотрю старые фотографии, черно-белые, цветные, пожелтевшие, с загнутыми, обтрепанными или вообще оборванными уголками. Согнутые пополам, подклеенные скотчем или пергаментной бумагой. И у меня подводит живот из-за иррационального страха перед прошедшим временем. Нет в живых большинства людей, радостно позирующих на фотокарточках, принаряженных по случаю дня рождения или свадьбы, на фоне ковров, свежекупленной техники – то есть с магнитофонами-автомобилями-телевизорами – и с детьми на руках. Уж этих детей-то тоже многих нет в живых. Юные девушки постарели, подтянутые усатые парни сморщились и обрюзгли. Любимые, родные, они все ушли, растворились во времени и больше никогда не вернутся. И места, где были сделаны снимки, изменились, пропали, сгинули. Дома разрушены, перестроены, квартиры проданы. Хочется уцепиться, удержать что-то постоянно ускользающее, чтобы сохранилось так, как есть сейчас, и больше не изменялось.
Но только не бабушкин племянник. Не сосед, а родственник. Пусть он никогда больше не появляется. Лучше бы, чтобы он и раньше никогда не появлялся, может ограничившись только упоминанием на словах, если невозможно совсем стереть его существование. Но нельзя.
Много чего нельзя.
Глава 3
«Ты же уже взрослая девочка!»
Эта фраза никогда не бывает похвалой и не подтверждает твои достижения. После слов «ты уже большая девочка» немедленно следует что-то неприятное, какое-то невыгодное, обременяющее, ущемляющее, тяготящее тебя поручение. Ты сразу что-то должна: понимать, перестать, принять, потерпеть, забыть, отдать.
Меня отправляли к бабушке на квартиру, потому что я – большая девочка, а Илюша – маленький. Поэтому Илюшка жил с мамой и папой, а я – у бабушки, эдакий воскресный ребенок.
Теперь-то я понимаю, что мама просто не справлялась с ситуацией, в чем не хотела признаться ни тогда, ни сейчас даже самой себе. Она чувствовала себя плохой матерью, которая не может вылечить больного ребенка, которую утомляют бесполезные поездки по врачам, по клиникам, на нее давил груз ответственности, который не на кого было переложить, это вызывало неизбежные эмоциональные срывы на близких, страх развода… А тут еще старший ребенок…
Но меня с моими детскими претензиями, какими-то школьными проблемами, которые по сравнению с Илюшкиными глазами вообще являлись ерундистикой, можно было безо всяких осуждений со стороны общества и собственной совести сбагрить (нехорошее слово, и я уверена, что мама никогда в таком ключе не думала, в отличие от меня самой).
А ведь родители, наоборот, постарались избавить меня от возникших проблем, никогда не заставляли ухаживать, присматривать за младшим братом.
К тому же жизнь вне дома для меня практически не менялась, потому что бабушка жила с нами в одном районе, мне даже до школы не сильно далеко было идти, хоть и приходилось вставать на полчаса раньше. Да и бабушка с удовольствием посещала родительские собрания вместо мамы.
Спала я на диване, в спинку которого очень удобно убиралось постельное белье, в шкафу бабушка выделила мне специальную полку и отдельные плечики для платьев, у меня была своя кружка и тарелка с зайцами – только мои – и целый ящик с игрушками, тоже моими собственными.
И еще можно было смотреть телевизор хоть с утра до вечера вместе с бабушкой. Дома его практически не включали, чтобы не напрягать Илюшины глаза. И мои заодно. Но никаких указаний насчет телевизора во время моего пребывания у бабушки мама не давала и бабушку не предупреждала, чтобы берегла мои глаза. Опасность для глаз телевизионного излучения вне нашего дома как бы исчезала для меня вместе со мной. Но это, если честно, был тот самый плюс проживания у бабушки. Причем когда я выросла и переехала от родителей, то вообще редко включала телик – наверное, отсутствие запрета обесценило его привлекательность.
А тогда я волей-неволей смотрела вместе с бабушкой все сериалы, новостные программы и всевозможные передачи. Когда бабушка куда-то уходила из дома или шла готовить на кухню, телевизор выключался, а мне в голову