Родители, папа или мама (мама, конечно, чаще), звонили каждый вечер узнать про мои дела и пожелать спокойной ночи. Иногда трубку передавали Илюшке, но он сразу говорил, что скучает, и мы начинали вдвоем плакать, будто нас разделяли километры и непреодолимые преграды, так что бабушка ловко переключала разговор на себя.
Потом я возвращалась домой, жизнь шла своим чередом, но ощущение, что это ненадолго, не покидало меня.
Конечно, когда я заболевала, а происходило это исключительно в нашей родительской квартире, то оставалась дома. Болеть мне не нравилось, а вот оставаться дома, конечно, было замечательно: не ходишь в школу, все вокруг с тобой цацкаются, даже братик старается что-то приятное сделать.
Но однажды…
– Как не вовремя, – сказала мама папе.
Это было сказано не для моих ушей, но я услышала и очень обиделась. Мама ухаживала за мной, как обычно, когда кто-то из нас болел, но это «не вовремя» терзало меня, и непроизвольно болезнь затягивалась. К бабушке мне сразу расхотелось перебираться, и в то же время из-за затаенной обиды я готова была переехать к ней прямо сейчас.
Мы с бабушкой ладили, особенно в те времена.
С бабушкой стало труднее, когда ее старый дом расселили и каждый из жильцов получил по квартире. Особенно повезло жителям настоящих коммуналок – наконец-то пожить без соседей. Я тогда почти по собственной воле переехала от родителей к бабушке, в полученную ею двушку в старом жилом фонде. По мнению бабушки, она приехала в эту квартиру умирать, и все тут оказалось хуже ее привычного жилья. К примеру, тут были малярийные комары, мухи цеце, тараканы и крысы, грязная вода и смог. Как в одном городе, в одном районе могли уживаться такие кошмары, вообще не пересекаясь, бабушку не волновало. Она это точно знала, и ей не требовалось даже сталкиваться с вышеперечисленными ужасами, чтобы убедиться в своей правоте.
Бабушка не вспоминала про «соседей по квартире» ни словом, никак, будто бы никогда ничего такого не существовало в ее, в нашей жизни. Они пропали, но основательно подъели ее перед расставанием, и, вероятно, как раз память была особенно питательной.
Но я-то помнила.
И старалась быть понимающей. Илюшка уже подрос, вместе с ним подросли проблемы. А тут бабушка отдавала мне отдельную комнатку. И я наконец-то получила возможность водить к себе своих собственных гостей!
Мама сказала, что я уже взрослая, чтобы принять правильное решение, которое мне объявили на семейном совете.
Но бабушка из моего детства и бабушка теперешняя различались. Вероятно, я по малолетству не обращала внимания, не считывала какие-то детали, которые теперь напрягали.
Когда я пыталась приукрасить свой уголок, прикрепляя к полке пару картинок и гирлянду, бабушка неприязненно поджимала губы: «Понавешала! Только пыль собирать».
Вытирать пыль, между прочим, было моей прямой обязанностью еще с детства, и я от нее не отказывалась.
«Крючки в ванной все равно упадут. Зеркало никому не нужно, смотреть не на что. Зажигалка для газовой плиты ничего не зажигает и скоро сломается».
Но это не мешало ей пользоваться всем, что я старательно усовершенствовала.
Так же внимательно бабушка следила за моей внешностью. Ей всегда было что сказать, когда я делала макияж («Намазюкалась, как в цирке!»), посещала парикмахерскую («На голове и так три волосины, и те обкорнала!»), надевала туфли на каблуках («Так можно ноги переломать!»), покупала себе обновку («Фу, совсем тебе не идет!»). В любую погоду я была слишком легко одета и обязательно замерзла бы, а если на улице стояла совсем жара, то еще и промокла бы от пота и завоняла.
А потом она вдруг начинала вздыхать и жаловаться, вытаскивая откуда-то из закромов памяти совсем уж новые истории…
– Недаром мне цыганка нагадала, что в старости я останусь совсем одна, все меня бросят, все уйдут, нельзя было семью заводить.
– Какая еще цыганка, бабушка? Ну что за ерунда? Когда она могла тебе нагадать и как?
– Тебе-то зачем знать? У нас в деревне цыганский табор как-то стоял, вот мне их главная цыганка и гадала. Так и вышло, я совсем-совсем одна осталась, все ушли…
– А я, значит, никто, по-твоему? – возмущалась я.
Но бабушка досадливо отмахивалась:
– Ты тут при чем? Я стала уже одна, совсем одна, никого со мной нет рядом!
– И что тебе еще эта цыганская баронша нагадала?
– Не твое дело! – с неожиданной грубостью отрезала бабушка…
Но я была уже взрослая девочка и терпела, иногда вступая в бессмысленную перепалку с бабушкой, иногда оправдывая ее поведение и укоряя себя за нетерпимость и эгоизм, а иногда просто запиралась в ванной, включала воду и плакала.
Теперь я на себе поняла, каково было моему папе сносить все эти годы тещины придирки совершенно не по делу. Просто попала в разряд тех самых родственников, которых бабушка не жалела и не оправдывала, что, по идее, должно было бы меня радовать, – Илюшку, к примеру, бабушка очень жалела, особенно сравнивая его жизнь с моей прекрасной жизнью.
Но я все время чувствовала себя виноватой.
В том, что я как можно меньше времени стараюсь проводить дома, даже если у меня нет никаких дел.
В том, что бабушка в одиночестве встречает Новый год, потому что я ухожу тусить в компанию, хотя и в прошлые годы, во времена моей жизни с родителями, бабушка проводила праздники так же. Как сейчас вижу ее, уютно растянувшуюся на диване, под ногами – много раз сложенное верблюжье одеяло, чтобы они были повыше, а на экране телевизора – все подряд праздничные передачи и неизменные сезонные кинокомедии. Она практически не жаловалась на одиночество, как не жалуюсь сейчас я. Потому что понимаю почему.
Мои родители приходили к бабушке первого января с подарками и салатами.
Родители никакой вины за собой не чувствовали, во всяком случае никогда в этом не признавались, и всех вроде бы все устраивало, а я постоянно находила, в чем себя упрекнуть.
Но все же мы с бабушкой хорошо уживались, особенно во времена «квартиры с соседями» (даже когда они вели себя слишком активно). И я бабушку не упрекала и родителям не жаловалась (разве что иногда и чуть-чуть). Все было для моего блага – я, как взрослая девочка, это понимала. К тому же в последние годы, когда бабушка стала сдавать и меняться, она совсем забыла даже про своих деревенских родственников, не то что про соседей, – мы с ней остались вдвоем.
