И я позволяю себе такую же. Только моя — из стали. Пусть думает. Пусть греется в этом самообмане.
ГЛАВА 8
Даша
Дом отдыха был действительно прекрасным. За окном — широкие стеклянные двери, ведущие на просторную террасу. Вид на озеро, в утреннем тумане, казался нарисованным. Всё — идеально. Просторный люкс, белоснежное постельное бельё, запах хвои с улицы, звонкая тишина. Всё — идеально. Кроме одной детали: в груди — скрученная в узел тяжесть, и с каждым часом она только плотнее.
Но Дина — спасение. Лёгкая, сдержанная, мудрая. Не задаёт лишних вопросов. Она давно умеет читать эмоции по глазам, не по словам. И потому просто обнимает меня перед ужином — молча, крепко, по-женски.
В ресторане уютно. Камин потрескивает. Мы заказываем рыбу, вино, лёгкие закуски. А потом — вдруг, как в юности, идём в караоке-зал при гостинице. Никто не поёт в субботу вечером в таких местах — только самые отчаянные. И мы смеёмся, поём «Я больше не прошу» Алсу в два голоса, хрипло и немного фальшиво, но с душой.
Когда возвращаются в номер, уже за полночь. Я в халате, босиком, с вином в руке. Лёгкий гул в голове. Не от алкоголя — от накрывающей волны ощущений. Я сажусь на край кровати, беру в руки телефон.
Набираю Илью.
— Алло, — голос сдержанный, будто на громкой связи.
— Привет. Мы добрались. Здесь очень красиво. У озера домик, сосны выше крыши.
— Рад слышать, — он делает паузу. — Я в аэропорту. Лечу в Питер. Срочно. По проекту новому, замы надавили. Анне написал, чтобы не ждала. Так что не переживай. Отдыхай, хорошо?
— Конечно, — голос спокойный. — Береги себя.
— И ты, — глухой щелчок — и линия обрывается.
Я смотрю на экран. Потом — медленно, будто под гипнозом, открываю приложение.
Камеры работают. Тихо, стабильно, в высоком разрешении.
Кухня. Пусто. Гостиная. Пусто.
Спальня. Их общая. Внутри — Анна.
Душа словно внутри меня замирает.
Сестра в нижнем белье — кружевной комплект, белый. Волосы собраны небрежно, губы накрашены. Она ходит по комнате, нервно закусывает губу, проверяет телефон. Открывает ящик прикроватной тумбы. Закрывает. Садится на кровать. Ложится. Прислушивается.
Ждёт.
«Он вернулся. Он врал. Лжец. Прямо сейчас там, в нашей постели», — пронеслось в голове. Но…
В кадре появляется фигура. Мужчина. Высокий. Мокрые волосы, полотенце на талии. Заходит из ванной.
Спиной к камере.
Не Илья. Слишком широк в плечах. Слишком непохож...
Он поворачивается.
И мир рушится.
Никита…
Боже мой… это же. Нет, нет и нет., нет и нет. Просто не может быть, я не могу и не хочу в это верить.
Сын. Наш мальчик. Тот, кого они с Ильёй любили и растили. Тот, кого я держала на руках, когда он заикался от страха. Тот, кого я учила плавать, писать, открывать сердце миру.
И он. Сейчас. Здесь. В нашей спальне. С моей сестрой. С Анной. С его тёткой? Как чёрт побери это вообще возможно?
Сцена продолжается — и я уже не могу смотреть. Руки трясутся. Экран гаснет.
Я ставлю телефон на прикроватную тумбу, медленно встаю и иду в ванную. Включаю холодную воду. Смотрю на себя в зеркало. И не узнаю.
Там — не я. Там — женщина, которую убивают изнутри те, кого я называла семьёй.
Никита. Аня. Илья.
«Сколько же вас...»
Я не кричу. Не рву на себе волосы. Не бью зеркало. Я только дышу — медленно, глубоко. Как будто вдохнуть — единственный способ не утонуть.
Но теперь всё по-другому. Теперь не просто месть. Теперь — война.
Вот только понять бы с кем именно…
Какую роль тут играет Илья?
ГЛАВА 9
Даша
Не спала. Ни минуты. В комнате тихо, только часы на стене щёлкают, как капельница в палате. Каждое «тик» — как напоминание: ты в реальности. Это не дурной сон. Это случилось.
Я хожу по номеру, босиком, по ковру, мягкому, как траурный венок. Из окна — огоньки базы отдыха, чья-то жизнь. Не моя. Не теперь.
Никита. Мой сын. Анна. Моя сестра.
Я не знаю, откуда больше боль — от измены, или от того, что это именно он. Наш мальчик. Ребёнок, которого я растила. Я.
В дверь постучали тихо.
— Даш… ты не спишь?
Голос Дины.
Я не ответила. Только открыла дверь — на полуслове, на полуощущении.
Она посмотрела на меня, как-то очень по-человечески. Без слов.
— Что случилось? — спросила тихо, заходя. — Ты как будто… в аду.
Я опустилась на кровать.
— Дина… — голос мой был не мой, чужой, поломанный. — Ты… Ты не поверишь.
— Попробуй, — она села рядом. — Я слышала всякое. Видела много. Но сейчас ты похожа на труп, а ты не труп подруга. Расскажи мне всё.
И я рассказала. Всё.
Про камеры. Про ложь Ильи. Про Анну. Про спальню. Про бельё. Про Никиту.
Она молчала. Долго. Потом просто встала.
— Я не могу… мыслить. Прости. Я сейчас.
Через пару десятков минут вернулась. В руках — две бутылки вина, деревянная доска с сыром, виноградом, орехами.
— Садись. Будем пить. У нас с тобой ночь длинная. И жить как-то надо.
Мы сели на пол, спиной к дивану. Открыли бутылку.
Первый глоток — обжёг. Не горло, — душу.
Дина молчала. Я — тоже. Пока не прорвало.
— Как? Как можно так? Мой сын, Дина. Мой мальчик. И моя сестра. Понимаешь, какая это грязь? Это даже не предательство. Это… гниль. Как будто вся моя жизнь — ложь.
Она кивнула.
— Я знаю. Знаешь, когда я застала своего с подругой — я не кричала. Просто закрыла дверь и уехала в другой город. Тогда впервые поняла, что главное зло — оно не в измене. Оно в том, как легко они это делают. Без стыда. Без страха.
Я смотрела на неё.
— И что ты делала потом?
— Умирала. Потихоньку. А потом — собрала себя обратно. Кусками. И дала себе слово: никогда больше не жить среди лжи. Ни капли. Ни в людях. Ни в себе. Даша, ты — сильная. Но ты ещё и женщина. А значит, ты имеешь право на боль, на ярость, и даже на месть. Вопрос только — как ты её подашь. Холодной или горячей?
Я усмехнулась, сквозь слёзы.
— Я подам её как икру. На чёрном хлебе. С шампанским. И улыбкой.
Она хмыкнула.
— Вот и правильно. Они уже проиграли. Просто ещё не знают.
Я положила голову