Закуска в виде крупной, красной, явно сочной ягоды так и висела в моей второй руке, невостребованная. Её свежий, летний аромат казался неуместным в этой атмосфере горечи. Она бы точно не полезла мне в горло, забитое горьким комком обиды.
— Выслушай же меня, Ира! — кричал Андрей, тот, кого с легкого взмаха моей руки уже заламывала охрана. Его голос был полон отчаяния, смешанного с яростью, но я не позволяла ему проникнуть в мою душу. — Давай поговорим.
— Уведите, — дрожащим голосом, который я едва узнавала, произнесла я, махнув бутылкой в сторону незваного визитера. Мне хотелось, чтобы он исчез, растворился, стёрся из моей памяти. — И проводите так, чтобы навсегда дорогу сюда забыл.
Эмоции били клю чом, грозя захлестнуть меня с головой, но я смогла выдавить из себя последнюю, почти безумную улыбку, чтобы, как мне тогда казалось, в последний раз взглянуть в глаза предателя. В этот момент я чувствовала себя сильной, контролирующей ситуацию, хотя внутри всё ещё бушевал ураган.
Я смотрела на бутылку «Кристалла» не как на дорогой напиток, а как на ядовитую змею, притаившуюся на столе. Каждая её грань отражала моё отчаяние.
А маленькая корзинка со спелыми, ярко-красными ягодами клубники, которые ещё недавно казались такими аппетитными, теперь вызвала приступ тошноты. Их сладость ощущалась как насмешка над моей горькой реальностью.
Трясущимися руками я взяла сложенную записку, которая лежала рядом, и развернула её. Мне не нужно было читать, чтобы догадаться, от кого этот презент.
Моё сердце уже знало. Вчитываясь в короткий, но до боли знакомый почерк, я ощутила, как по спине пробежал холодок:
«Малышка просила извиниться, извиняюсь.»
Эти слова, сухие и бездушные, были квинтэссенцией его наглости. Он даже не потрудился написать их от себя, ссылаясь на Яну.
Это было не извинение, а очередная демонстрация его власти, его презрения. Он знал, что делает мне больно, и наслаждался этим.
Яна, моя наивная Яна, была всего лишь инструментом в его руках, пешкой в его жестокой игре. От этой мысли меня передёрнуло.
Я скомкала записку, чувствуя, как злость закипает внутри. Этот «извиняющийся» жест лишь подтвердил, насколько глубоко он способен ранить, используя тех, кто ему доверяет.
9
Я так и не смогла уснуть. Ворочалась на кровати, страдала от духоты, потом мёрзла, хотя температура в комнате была комфортной. Голову наполняли мысли, одна хуже другой, словно ядовитые змеи, свившиеся в клубок. Моя паранойя дошла до того, что Тигровский не полетел в отпуск из-за меня.
Ну, бред же чистой воды, — пыталась я себя убедить. — У него другая жизнь, новая прекрасная женщина. Я бы сказала, лучшая из всех возможных.
Яна яркая, красивая, и не только внешне, но и изнутри. У неё добрая душа, отзывчивый характер, который способен растопить лёд. Подруга ни разу не прошла мимо брошенного котёнка, не попытавшись помочь. Стоило ей заметить брошенное животное, как она тут же разводила бурную деятельность по пристройству бедолаги в самые добрые руки. Она надёжная, на неё всегда можно положиться, как на крепкую стену. А ещё нежная и ранимая.
Неудивительно, что Тигровский прилип именно к ней. Такие, как он, каким-то «третьим глазом» видят хороших девочек, способных любить и отдавать. Они обязательно присваивают их, берут в свои цепкие лапы, а потом ломают, как надоевшие игрушки.
Словно они вершители мира, которым дозволено брать всё, что нравится, портить то, что больше не пригодится, и бросать без сожаления. Эта мысль вызывала во мне волну ярости и бессилия.
Из водоворота мыслей, грозящих затянуть меня в бездну отчаяния, вырвал резкий звук входящего сообщения. С экрана старенького, вечно тормозившего смартфона на меня взирала счастливая Яна на фоне ярко-голубого неба в иллюминаторе самолёта. Её улыбка была безмятежной, и вдруг до меня дошло: она летит действительно одна. Никакого Андрея рядом.
И тут в голове мелькнула спасительная мысль, словно луч света в кромешной тьме: а что, если это был прощальный подарок от её драгоценного Тигра?
Ведь уроды вроде него именно так расстаются с надоевшими временными девицами — делают широкий жест, дарят что-то дорогое, чтобы потом исчезнуть, не оставив следов. А что их расставание состоится и подруга временный вариант, я не сомневалась. Мой опыт кричал об этом. Главное, чтобы для Яны это обошлось меньшими последствиями. Меньше боли, меньше ран.
Я клещами вцепилась в эту мысль, она стала моим единственным якорем. Благодаря ей я смогла встать с кровати и даже начать некое подобие субботней уборки, пытаясь навести порядок не только в доме, но и в своей голове.
Когда отнесла на мусорку пафосный, всё ещё вкусно пахнущий ароматами ресторана пакет, мне показалось, что в мою маленькую квартирку наконец-то вернулся воздух, и стало возможно дышать. Это было не просто физическое ощущение, а глубокий выдох облегчения.
Выходные прошли под лозунгом: «Найди себе дело, лишь бы не сойти с ума».
Я даже сериал Турецкий начала смотреть, пытаясь отвлечься, только всё равно ничего не понимала. Мысли всё равно крутились вокруг подруги и Тигровского, словно заколдованный круг. Ещё и тревожный звонок отца подливал масла в огонь, напоминая о предстоящем разговоре.
Если он приказал явиться, жди очередной беды. Да только что ещё он может мне сделать? После того, как этот мужчина лишил меня моего самого драгоценного существа на свете, лишил меня сына, я больше не боялась ничего. Эта потеря сделала меня невосприимчивой к новым ударам.
В большое панорамное окно элитной палаты родильного дома, куда меня определил отец, ярко светило утреннее солнце, заливая своим светом всё пространство и создавая причудливые блики на стенах. Только я ничего этого не замечала.
Все моё внимание было прикова но к крошечному личику моего сына. Роды были сложными, малыш оказался крупным богатырём, но мы оба справились. И сейчас этот прекрасный маленький человечек мирно сопел в кроватке рядом со мной, его дыхание было таким робким и чистым.
— Какой же ты красивый, богатырь мой, Алёшенька, — прошептала я, глотая подступающие слёзы счастья и нежности. — Мамин защитник, опора. Мама теперь не одна, теперь у нас всё будет хорошо...
Стоило мне произнести эти слова и так наивно в них поверить, как д верь в палату распахнулась, и в помещение вошёл мой отец.
Вечно угрюмый, суровый и ужасно строгий. Он никогда не терпел неповиновения, не переносил, когда ему перечат, а ещё не признавал ничьего мнения, кроме своего собственного.
Когда я узнала, что ношу под сердцем сына, он перестал