– Нормандия, Леночка?
– Нормандия, Сергей.
Первого декабря я снова написал Марине Михайловне и сообщил адрес, куда она должна явиться в канун Нового года, чтобы встретить его со мной, на что она отреагировала предупреждением: ещё одно подобное сообщение с моей стороны, и она заблокирует меня не только в жизни, но и в социальных сетях и мессенджерах, а я ответил, что мы это уже проходили и это не помогло, возможно, кстати, именно это и останавливало Марину Михайловну от блокировки меня в сети: она рассудила, что в этом случае я могу явиться к ней домой и опять всё починить, а она не сможет противостоять мне при личном присутствии – конечно, я бы теперь такого не сделал (а впрочем, бог меня знает).
Гумбарг впутал меня выступать в старейшем андеграундном баре Fish Fabrique, где пел сам, и познакомил с их арт-директором Викторией, слишком доброй и светлой для этого мирка девочкой лет двадцати трёх, родившейся в посёлке Радужный, Викторию хотелось обнять и уберечь от привокзальных толп осоловелых пассажиров, которые забыли, откуда и куда они едут, но жизнь была устроена не так, а так: каждую среду Виктория проводила в Fish Fabrique открытый микрофон, всем желающим отводилось пятнадцать минут на сцене, это были преимущественно обезумевшие от бесславия поэты и музыкальные группы, иногда хорошие, но большей частью всё-таки состоящие из деклассированных элементов, вроде нас с Гумбаргом, этим вечно трезвым мастером слова и смычка, всё ещё пытающимся жить с достоинством, которое вызывает у мира только насмешку, как прозвище «Благородный» провоцирует школьников на смех и кривляния.
Декабрь прошёл наполовину, однако никаких сообщений о том, что алмазная планета уничтожит Землю, в СМИ не выходило, что меня категорически не устраивало, мне необходимо было выяснить, почему – я несколько раз спрашивал Писистрата, но он не давал внятного ответа, ссылаясь на предновогодную загруженность, а потом вдруг сам вызвал меня в цитадель, и были зловещи, но с тем ирреальны двери морёного дуба, венками украшены густо,
Возле стола Писистрата стояла пушистая ёлка,
В хвое её золотисто шары притаились, а птица,
Та, что трёхглаво величие нам, как и прежде, являла —
К счастью, её миновали любым новогодным убранством,
Деда Морозного шапок на главы её не надели,
Крыл и когтей мишурою незыблемость пачкать не стали,
Идолу чужд внешний блеск торжества простых смертных земного,
Сам Писистрат был одет в чёрный свитер, и можно
Было на нём различить столь же чёрных оленей, вглядевшись,
Свитер погоны имел, те погоны венчали большие,
Хромом блестящие в красных и синих гирляндах снежинки,
Были на нём и штаны цвета хаки, армейские берцы,
Руку пожав мне, он стал улыбаться скалисто, медвежьи,
Рёк он: «Бедович, с тобой в этот год мы на славу трудились,
Что будет дальше – представь!» – а за окнами густо валили
Снежные хлопья, что вырваны были из тьмы невечерней
Башни огнями – своё Писистрат занял кресло у птицы,
Я же пред ним разместился на мягком привычном диване,
С тем произнёс: «Дальше мне бы хотелось увидеть в каналах
Всех наших СМИ результат кропотливой работы на тему
К нашему дому летящей алмазной планеты», – и смехом
Мне отвечал Писистрат, говорил: «О Бедович, ведь это
Топ, что ты сделал – я чуть, хохоча, не отдал богу душу,
Может быть, мы позадорим людей этой темой, они ведь
Любят такое – но только конец, чур, оставим счастливый», —
Я вопросил: «Почему?» – и заливистым смехом повторно
Мне отвечал Писистрат, говоря: «О Бедович, ты – мастер…
Всё до гротеска… живот надорву, пощади, умоляю…
Ты говоришь это так, будто вовсе не шутишь!» – я молвил:
«Шутки здесь нет», – Писистрат отвечал: «Неужели, Бедович,
Путь одолев к высшим звеньям цепи пищевой, ты закончить
Хочешь для всех здесь игру и считаешь, что кто-то позволит?» —
Молвил ему: «Почему бы и нет?» – он сказал: «Потому что
Нам здесь страданья нужны, а не их прекращение – ты ведь
Сам убедился: без них невозможно жить вовсе», – я молвил:
«Пусть», – он спросил: «Тебя кто-то обидел, о славный Бедович?»
Рёк я: «Обидеть меня очень трудно – но всё ж я в печали», —
Он мне: «Здесь женщину нужно искать, полагаю», – в ответ я:
«Было ли так, чтобы сердце твоё, Писистрат благородный,
В мелкие части с размаху разбил кардиолог?» – он молвил:
«Бог, до чего же изящно – страданья красивы, не так ли?» —
Рёк я: «Порой», – отвечал Писистрат: «Разве стоит за это
Всех порешить, разве мало здесь женщин достойных», – я молвил:
«Ей я лишён был последней надежды о мире, другие —
Все ещё хуже», – сказал Писистрат: «Этот мир – дикий котик,
Верно к нему отнесись, и он сторицей тем же отплатит», —
Молвил ему: «Как же верно?» – он рёк мне: «Скажи мне, Бедович,
Кто твой читатель?» – ответил я сразу и без колебаний:
«Русский народ», – мне в ответ: «А