Рёк я: «Друзья, соплеменники, братья», – сказал он: «Ошибка», —
Молвил я: «Кто тогда?» – был мне ответ Писистрата: «Бедович,
Знай, твой народ – не друзья и не братья, не племя родное,
Если не ждать, как от братьев, тогда и в печали не будешь,
Хаос – народ, выходи из него и прощайся навеки,
Он весь пустое, шум белый экрана, ведь сам ты, я знаю,
Их так зовёшь: "телезрители"», – были презренье и гордость
В этих словах, я смотрел на трёхглавую птицу, и тени
Перьев, голов и когтей – все лежали зловеще и остро,
Прежде, чем смог я ответить, достал Писистрат ловким жестом
Красную папку, на стол положил её перед собою,
Рёк: «Для тебя что-то есть, получить это было непросто,
Здесь, в этой папке, всё то, что известно кому-либо в мире
В данный момент о войне, что затеяли с нами монголы:
Жертвы, причины и даже о том, как так вышло, что стала
Эта война среди тех, что укрыты от взоров народа,
Хочешь её получить?» – я сглотнул и поднялся с дивана,
Медленно, чтоб не проснуться, к столу подошёл и промолвил:
«Нет в мире вещи, что я вожделею сильнее и жарче», —
С крепкой улыбкой мне рёк Писистрат: «Она станет твоею,
Прежде, однако, желаю тебя попросить об услуге,
То, как ты пишешь, божественно, неотразимо, чудесно,
Я бы хотел пригласить тебя в крайне секретный и важный
Гиперпроект», – я ответил: «Скажи о нём больше», – он молвил:
«С этим никто в целом мире не справится лучше, Бедович,
Ты – матадор предложений и слов укротитель нещадный,
Ты, кто носил в светлом прошлом солдатскую форму, рождён был,
Чтобы войну написать», – я сказал: «Извини?» – Писистрат мне:
«Битва – священная битва за правду, добро, справедливость», —
Рёк я: «Ты шутишь?» – он молвил: «Задумайся, в каждый домишко
Мы подведём напрямую подачу страданий для тех, кто
Любит свои и чужие, и кровь с новой силою хлынет
В вены страны, что лежит великаншей под снегом и дремлет,
Сон мы развеем, взбодрим, зарумяним воспрявшее тело,
Мир вместе с тем устремится вперёд и вздохнёт с облегченьем», —
Я вопросил: «Как вздохнёт с облегченьем, когда ты пророчишь
Больше страданий?» – в ответ: «Ожидая страданий впустую,
Больше страдаешь, чем если когда их дождёшься, а этой
Чёрной, жестокой войны много лет ожидают народы
Двух государств, что ментально давно уж сцепились, и схватку
Им невозможно откладывать дальше», – я молвил: «Народы —
Разве они это сами решили?» – в ответ мне: «Им выбор
Дали, они его сделали», – рёк я: «Но что остальные?» —
Молвил в ответ Писистрат: «Все участвовать будут, и станет
Много политзаключённых и в семьях разломов, и будет
Славной проверкой на прочность война для народа: и тех, кто
Жаждет уйти из него, чтоб им править, и тех, кто остаться
Хочет в народе и верит, что этим добрее он сможет
Сделать народ – вопиющее дикое племя – наивно,
Нужно ль, Бедович, тебе сокрушать Землю камнем алмазным,
Сделай иначе: пусть люди по углям калёным походят,
Каждый в своём личном пламени ада, я знаю, ты хочешь —
С тем же и красная папка твоя, а оплату удвоим», —
Я отвечал: «Писистрат, это правда, что я называю
Их "телезрители" – если б ты знал, до чего можно сильно
Их полюбить – хоть не всех и не многих, а даже хотя бы
Только одну – но так сильно, что хватит любви и на прочих,
Ты бы таких предложений не делал – скажу "Нет, спасибо"», и тотчас в кресле упал Писистрат благородный и замер, я видел, как по щеке его вниз побежала багряная струйка, её исток был выше лба, над правым глазом, в том же месте, откуда некогда текла кровь у меня из-под армейской кепки от удара лопатой, и я подумал: неужели это действительно случилось, неужели мне удалось сжать мысль в божественную пулю, в осколок алмазной планеты, летевший через полкосмоса, сгоревший в атмосфере до малого камешка, чтобы прошить голову всего одного человека – неужели такова моя доля всемогущества.
В следующий миг со звуком скольжения по тросу рядом со мной на пол быстро спустился кто-то в облегающем чёрном костюме и маске, с миниатюрной видеокамерой на виске, и я увидел в прорези маски глаза: большие, тёмно-карие, под широкими чёрными бровями, и они казались странно знакомыми и смотрели так, будто видели меня раньше, а смотрящий ими направлял мне в лицо пистолет с толстым глушителем.
Я смотрел в эти глаза и смотрел в третий огнестрельный глаз, и время очень сильно замедлилось, было похоже, что оно в моей жизни кончается, и человек всё не стрелял – держа меня на прицеле, он зашагал к столу Писистрата, взял красную папку, вернулся ко мне, взглянул пристально и с какой-то весёлой грустью, затем дважды сжал левый кулак перед камерой на виске, и его утянуло наверх, в вентиляционную шахту, в тот же миг ворвалась охрана, начала стрелять в потолок, я уже лежал на полу – и точка.
Две недели, почти до самого Нового года, служба безопасности Лямбда-центра, а потом и другие структуры допрашивали меня с Полифемом, искали, как я был замешан, и в итоге пришли к выводу, что к убийству Писистрата я непричастен, меня отпустили домой, а передо мной всё стояли глаза из прорези маски, и я догадывался, кому они могут принадлежать, однако не давал себе в это поверить, я отредактировал в себе веру, чтобы моё тело не выдало тайну Полифему – когда меня отпустили и приняли моё заявление на увольнение из «Современника» (о да, меня ждала новая эра нищеты, и я больше не был частью океана, я выполз на берег, чтобы эволюционировать или сдохнуть), я поехал домой, зацепил пивка, вошёл в квартиру, включил свет кухонной вытяжки, открыл пиво, опустился в Чёрное кресло, сделал несколько глотков, с упоением закрыл глаза и открыл их полными слёз, потому что в тот момент был уже абсолютно уверен: я знаю, чьи это были глаза.
В канун Нового года в мои двери позвонили, я в тот момент готовил водоросли под шубой и вегетарианский Оливье «Толстой» и слушал радио Овердрайв – мы тогда уже сделали из него полноценную цифровую радиостанцию, где каждый из семи ведущих разных городов страны России вещал каждый день недели, доход радио был скромным, ведущие получали тот